![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=88.9){kind=small}
- Welcome to the Ulogov's family scrapbook. (gandalf)
3 weeks 1 hour ago
2 replies - Про Степана (gandalf)
4 weeks 6 days ago - Светлан Семененко. Как хорошо – таиться… (gandalf)
5 weeks 5 days ago
Друзья
"Пленительная пыль кулис" 1 отд. Политехнический 4.11.2010
Авторская программа Дмитрия Сухарева и Сергея Никитина «Пленительная пыль кулис» (избранное из совместных работ для театра) в Политехническом музее 4 ноября 2010 г.
Categories: Друзья
Эрдман-3
Но поэтом, поэээээтом Эрдман не стал.
Его влекло именно то, что влекло, наверное, каждого – именно отвечать возрасту своему, именно отвечать возрасту – вообще для писателя очень важно… Писатель не должен себя чувствовать классиком, понимаете? Эрдман так себя классиком и не чувствовал, до конца.
Его влекло все, что кипело, все, что бурлило в этой жизни. Гражданская война была действительно война, и революция была в крови. Я имею в виду не идеологию. А революция была в крови – она поднимала людей действительно с насиженных мест, она просто…, она просто бурлила в крови, особенно у молодых, и открывалось множество, множество ресторанчиков, кафе, кабаре и прочих вещей. И вообще начинаний художественных… в этих посиделках принимали участие и братья Эрдманы.
Уже Николай младший, он уже стал писать скетчи, стал писать какие-то реминисценции для театров, заставочки какие-то, так сказать, он уже почувствовал в себе дар драматурга.
Он уже услышал слово и увидел слово. Потому что драматург – это человек, который не только слышит слово, отсеивает, но который видит свое слово на сцене, и обратная связь чувствуется, как это будет слушаться, как это будет слышаться.
Он еще и тут не переставал бросать рифмованные строки, и эта рифмованность отразилась опять в его необычном таком взгляде на мир, несколько романтичном, сатирическом, и вот именно «гумор», как описал когда-то талант Гоголя, вот этот взгляд гумориста остался с ним уже до конца жизни.
А в стихотворном жанре он реализовался в баснях.
Эрдман стал писать басни, вы знаете… Басни, но своего рода это… я, так сказать… басни они по форме, по содержанию это… Ну вот, некоторые, поскольку люди взрослые… Ну и учитывая, что это тоже еще юноша…
Оля Максимова: Вы детям тоже их читали!
Детям я не эти читал.
Вполне возможно
Однажды драматург Шекспир
Устроил грандиозный пир.
Купил вина, купил сельдей
И посадил за стол бл..дей.
Читатель может возмутиться.
И впрямь: могло ли так случиться,
Что величайший из людей,
Шекспир, и вдруг среди... сельдей?!
Безоговорочно и прямо
Должны мы оправдать Вильяма:
Вильям Шекспир купил сельдей
Не для себя, а для бл..дей!
Вот! (Смеется) Не скажу, что это шедевр, но в то же время это абсолютная игра в аттракцию, то есть, игра в слово, говоря красивым языком, игра со словом. Или вот другая его басня.
Случай с пастухом
Один пастух, большой затейник,
Сел без штанов на муравейник.
Но муравьи бывают люты,
Когда им причиняют зло,
И через две иль три минуты
Он поднал крик на всё село.
Он был искусан ими в знак протеста.
Мораль: не занимай чужого места.
Вот такое вот. И вот совершенно, на мой взгляд, гениальная басня «Случай в гареме».
Однажды наклонилась близко
К младому евнуху младая одалиска.
А деспотичный шах, меж тем,
Уже успел войти в гарем.
- Ага!.. В гареме?..
Ночью?.. Вместе? -
Воскликнул шах. - Я жажду мести!
Какой позор! Какой скандал!..
Тут визирь шаху так сказал:
- Зачем же звать его к ответу?
Почто ему готовить месть?
О, шах! У евнуха ведь нету!
- Но у нее, мерзавки, есть!
- Пойми, лишен он этой штуки!
- А руки?.. Срубить!
Палач взмахнул мечом,
И руки стали не при чем.
Но оказался в дураках
Представьте, все же старый шах.
Над шахом евнух долго издевался:
Язык-то у него остался!
Сколь наша участь более горька:
У нас есть то и сё,
и нету языка.
Понимаете, в этом действительно в чем-то фривольном, может быть, но, так сказать, может быть, несколько фривольном сюжете скрыта действительно огромная, огромная беда своего времени.
У нас есть то и се – но нету языка.
Горчайшего приговора литературе сталинской эпохи я затрудняюсь определить и затрудняюсь более точно сказать, что действительно… нету языка.
И, может быть, продолжалось бы претворение таланта Эрдмана в басню. А одну из басен он моралью такой закончил:
Однажды ГПУ пришло к Эзопу
И взяло старика за жопу.
А вывод ясен:
Не надо басен!
Но однажды, вы знаете, что горец усатый, он любил ночью, да, собирать свои пиры валтасара. И на один из пиров был приглашен Василий Иванович Качалов, который был прекрасный не только актер, но и еще был любитель поэзии современной, он, вы знаете, и с Есениным дружил, и с Эрдманом, и с имажинистами.
И вот после очередной рюмки чая Качалов вдруг решил похулиганить, прочесть, развеселить кремлевских, окружение Сталина и прочел басню.
И, естественно, ухмыльнулся в усы Иосиф Виссарионович. Но, так сказать, с этого момента Эрдман не проснулся знаменитым, а наоборот, проснулся, так сказать, уже под колпаком.
И в это время его не спасло и то, что он в 24-м, а вышла она в 25 – первая его пьеса, которая принесла ему огромный, колоссальный успех, это его пьеса «Мандат».
Ее сразу же взял к постановке Мейерхольд, и в этой пьесе играли лучшие, лучшие театральные силы были задействованы, лучшие актеры этого театра.
И центральную роль, главную роль – персонажа Гулячкина – сыграл, пожалуй, лучший и один из замечательнейших артистов мейерхольдовского театра Эраст Павлович Гарин, наш земляк.
И вот Эраст Павлович Гарин – он говорил нормально, а вот после того, как он пообщался с Эрдманом, остал говорить голосом Эрдмана. Этот вот квааааакающий звук (играет в Гарина), он появился, манееееера эта вот – это был Николай Робертович Эрдман.
Это бывает у актеров. Я помню, когда снимался «Инкогнито из Петербурга», комедия Гайдая по Ревизору, я поехал посмотреть, естественно, посмотреть уж больно хотелось Папанова, он городничего играл. И когда перерыв был, услышал, как Анатолий Дмитриевич щаговорил нормальным языком. Но стоило произнести это волшебное «Камера! Мотор!»– он стал говорить, понимааааете, как и «ааааа, сууударь мой хороооший» (играет в Папанова). Это вот уже перевоплощение, видимо, срабатывает в мозгах у актера.
Так и Гарин до конца своей жизни уже не ушел от этой вот манеры разговора, которую он подслушал, конечно же, конечно, он подслушал у Эрдмана.
И вот «Мандат» - эта пьеса шла у Мейерхольда, и сохранилась фотография, где Мейерхольд, Маяковский и Эрдман. Эрдман, по сравнению с ними, щегол, конечно, был по возрасту и по статусу, но они его взяли, так же как другая есть знаменитая фотография – Маяковский, Мейерхольд и Шостакович, когда он музыку для пьесы Маяковского написал, для «Клопа».
А Эрдман тоже хотел стал постоянным автором Мейерхольда, и поэтому именно ему он отдал свою первую пьесу «Мандат».
Ну вот «Мандат», эта пьеса… Почему «Мандат»? Потому что главный персонаж Гулячкин и его семейство, матушка и сестренка, они мечтают, как говориться, закрепиться, выжить в этом мире. Что в этом мире не хватает? Ну, как же нам продвинуться, ну как же нам стать, как говорят, крутыми? А Гулячкин говорит, я знаю, надо в партию вступить! Чтобы в момент любой вытащить бумагу, мандат! И он так в порыве звонит в Кремль, говорит:
– Барышня! Кремль! Так вот скажите, что я Маркса читал и с Марксом не согласен.
(уточнение от Олега Городецкого: это из пьесы "Самоубийца")
Вот эта вот фантасмагория уже хлестаковская появляется. И пьеса, конечно же, уже была поставлена Мейерхольдом как продолжение «Ревизора»! гоголевского, и вот там действительно была маленькая сцена, чтоб представитьт… Она, конечно же, называлась комедия, не трагедия. Вот с таким названием «комедия», с чисто революционным названием «Мандат» уже, видимо, в ЧК были ушки на макушке тогда.
Те же и Иван Иванович.
В комнату с криком вбегает Широнкин
Иван Иванович: Широнкин!
Широнкин: Аааа, вот вы!
Вы мне за это, гражданин, ответите! Я этого так, гражданин, не оставлю! Я на вас, гражданин, управу найду!
Павел Сергеевич. А по какому праву?
Как мне не кричать, когда вы живого человека в молочной лапше утопили?
Павел Сергеевич. Позвольте!
Широнкин. Не позволю!
Явление третье. Те же и Варвара Сергеевна Гулячкина, сестра его.
Варвара Гулячкина. Что здесь за шум такой? В чем дело?
Иван Иванович, что с вами?
Сколько раз я вам говорил, Надежда Петровна, я занимаюсь вдумчивым трудом. А вы мне нарочно в стенку гвозди вколачиваете!
Пауза в записи
… писал письма, и стояло под этими письмами, чтоб могла, так сказать, и понимала, что сын ее находится в прекрасном расположении духа и по-прежнему остается веселым и оптимистичным, он подписывал письма не «твой любящий сын», он подписывал письма «мамин сибиряк». И было уже не нужно никаких…
Человек жив, в человеке нельзя ничего убить.
Двое людей посетило Эрдмана за его трехгодичное пребывание в ссылке. Три года срок, да?...
Обрыв записи.
Categories: Друзья
Эрдман-2
Его старший брат Борис стал художником-оформителем… Он, к сожалению, так сказать, прожил не столь долгую жизнь, но он был одним из известнейших сценографов Москвы, художников-оформителей. А Николай стал известным драматургом, вообще человеком, который был до конца своей жизни связан и привержен к литературе и в большей степени , поскольку был драматург, связан с театром.
…если брать вообще его отношение к слову… это понятие «писатель»… потому что Гоголя мы расцениваем тоже не как одного из величайших драматургов, его драматургия тоже не столь уже велика, но из этой драматургии вышло очень многое, а так Гоголь и, так сказать, прозаик, и поэт – начинал, помните, как поэт когда-то, и подписывался «В. Алов», и сочинил свою первую стихотворную поэму «Ганц Кюхельгартен»… И Гоголь, конечно, еще и мыслитель, что его сразу поставило и в ранг философов……
…и Гоголь вышел на мир через заграницу. Этот путь, который очень многие писатели всегда на себя проецируют, и коим удается, коим не удается. Гоголю удалось.
Эрдман же, так сказать, был, к сожалению, невыездной. По трагическому стечению обстоятельств ему как раз и досталась ссылка, и достался Рязанский край.
Он окончил гимназию, и тут подоспела революция. Он 1900 года рождения, поэтому к моменту революции он аккурат был, как бы мы сказали, если проецировать на сегодняшний момент, выпускник средней школы.
И вот этот, в общем-то, ладно скроенный юноша, занимающийся спортом, как всякий москвич, такой, нельзя сказать, что золотая молодежь, но такая тусующаяся молодежь, московская, я бы так сказал.
Понимаете, начну с того, что Эрдман мог бы стать знаменитым хотя бы только потому, что у него был вообще фантастический почерк! Смотреть его рукописи… я вовсе, не… так сказать… я вам… представить …. Вот, допустим! (показывает образец каллиграфического почерка Эрдмана из книжки). Вот, представляете? Писать таким почерком! (Смеется) Это само по себе уже гениально! Я не знаю аналогов современных. Видите? Не напрягаясь – вот так вот – писал всё! И письма, не то, чтобы специально переписывал для того, чтоб машинисткам было удобно (за что его, кстати, машинистки и уважали).
Его рукописи было печатать, читать – просто без вопросов. Хотя бы за это уже… Вот такой своеобразный… Видимо, вот эта склонность брата к художеству отразилась в его почерке.
И вот именно в это время он услышал слово. Впервые услышал слово и опять – через брата, через, видимо, свою какую-то внешность, а всех дам он… тут опять гены сказались, и его немецкая пунктуальность, он всегда следил за собой, был хоть и небольшой гардероб, но стрелками его брюк можно было побриться, как говорили.
То есть, это был очень аккуратный, следящий за собой молодой человек, то есть, такая вот натура молодая, но целеустремленная и к тому же, так сказать, не лезущая за словом в карман…
И его брат, и время – его прибило к имажинистам.
И первый манифест имажинистский был подписан, естественно, Есениным, Мариенгофом, Кусиковым, Шершеневичем и прочее, и прочее. И в числе немногих подписавших первыми манифест имажинистов, были и Николай Эрдман, и брат его Борис Эрдман.
Там, помните, Якулов был, подписавший первый имажинистский манифест, с точки зрения художников, и от художников там оказался и брат.
Вообще имажинисты были ребята шаловливые. И когда нужно было себя пропиарить, они говорили, что, ну пойдем сейчас, устроим что-нибудь эдакое, мы пойдем на Страстной бульвар и повесим на Пушкина плакат «Я с имажинистами». Ну, Есенин их отговорил.
Влезть на памятник Александру Сергеевичу, размещать плакат – ну, это моветон, это нехорошо, нездорово. Ладно, тогда мы будем переименовывать улицы. Тверская стала улицей имажиниста Есенина, Кузнецкий стал улицей имажиниста Мариенгофа, и прочая, и прочая, и прочее.
Переулок какой-то достался Эрдману. Он говорит, нет. Не потому что переулок, но уж как-то оставьте меня. Несмотря на его такой эпатаж, он не захотел, чтобы был переулок имажиниста Эрдмана.
И начинал он как поэт, ну, не столь велико его литературное наследие, но, чтобы дать образчик, я вам стихотворение… почему он именно принадлежал к имажинистам…
Повторюсь, он печатался в сборниках имажинистских, в их органах участвовал, то есть, но, тем не менее, э… поэтом он почему-то не стал. Не влекло его в, так сказать, большую и серьезную поэзию. Ну вот образец его стихотворения двадцать третьего года.
«Хитров рынок».
Не слушайся, бродяга, матери,
Пускай с тобой не говорит жена.
Язык у женщины, что меч без рукояти,
Бряцает попусту в истрепанных ножнáх.
Пуховая постель — их парусник рыбачий,
А вместо невода — венчальная фата.
Будь проклят крик, которым выворачивал
Ты им разинутые губы живота.
Чтоб молоко твое вскипало беспокойней,
Они натопливают бедер изразцы —
За то, что мать тебя сумела, как подойник,
На десять месяцев поставить под сосцы.
Учись бродяжничать размашисто и праздно,
Из сердца выветри домашнее тепло,
Ах, разве может быть кому-нибудь обязана
Твоя на каторгу сколоченная плоть…
Тебе ль в бревенчатый заковываться панцирь,
Носить железных крыш тяжелые щиты?
Нет, если есть еще в России хитрованцы,
Нам нечего с тобой бояться нищеты.
И лучше где-нибудь в разбойничьем притоне
Пропить бессовестно хозяйское добро,
Чем кровь свою разбить червонцем о червонец,
Чем тела своего растратить серебро…
Шаги бродяжные нигде не успокоятся,
Их не связать весне веревками травы,
Пока твои виски, как два молотобойца,
Грохочут в кузнице просторной головы.
Когда же мир глазам совсем отхорошеет
И льдина месяца застрянет на мели,
Простой ремень, с сучка спустившийся до шеи,
Тебя на тыщу верст поднимет от земли.
И все пройдет, и даже месяц сдвинется,
И косу заплетет холодная струя,
Земля, земля, веселая гостиница
Для проезжающих в далекие края…
Вот, понимаете… пойди он по пути поэта, избери себе путь поэтический, наверное все-таки, согласитесь, для человека, причем человека двадцатилетнего, не выезжавшего дальше Москвы, он жил на Яузе в Москве, писать такие стихи, может быть, было бы само по себе не просто неплохо… На этом можно было сделать что-то, занять какое-то место в литературе.
Categories: Друзья
Николай Робертович Эрдман (из рассказов А.Е. Осипова)
Николай Робертович Эрдман
…Сухово-Кобылин Александр Васильевич написал только три пьесы, но это не значит, что он, так сказать…
Я считаю, что это величайший русский драматург, каковым и коим в двадцатом веке уже являлся Николай Робертович Эрдман
Он москвич! Он москвич. Его жизнь, в общем, связана была целиком с Москвой, но в какой-то мере она пересекалась и с нашей Рязанью. И пересекалась по трагическим обстоятельствам. Бывают такие имена и такие моменты в жизни людей, когда их кто-то шибко за что-то преследует. И тогда вторгаются органы, вторгаются власти, и в биографии писателей случается момент, когда невольно они вынуждены, так сказать, делать отсидку не по месту жительства, а в краях, как мы говорим, не столь отдаленных.
Так вот, по несчастью Рязанский край стал местом ссылки Сильвестра Медведева, одного из первых русских литераторов и поэтов, который в Старо-Чернеевском монастыре на цепи сиживал, воот…
Так Рязань, так сказать, прошлась по судьбе , допустим, гениальнейшего, на мой взгляд, Павла Васильева, который тоже здесь на Каширке в тюрьме написал одну из величайших поэм «Принц Фома».
Так и судьба распорядилась с Николаем Яковлевичем Эрдманом, который связан был с Рязанью, с пресловутым нашим фразеологизмом, уже рожденным в двадцатом веке – «сто первый километр». Сто первый километр – эта вот устойчивая идиома, вторглась в жизнь Николая Яковлевича Эрдмана. Ну, об этом несколько, так сказать, позднее.
Итак, он москвич. Корни у него, фамилия такая (как говорит Матроскин, «фамилие такое») – это без всяких, так сказать, космополитических взглядов… Его родители были шведами и немцами, действительно.
И отец его был колоритнейшая личность, в фильме «Веселые ребята», который снимался по сценарию Эрдмана – вот там отец его играет. Если помнит кто-то из вас фильм, там роль учителя, который занимается с пастухом Утесовым, да? – обучает его на скрипке, вот такой старый немец-музыкант, вот это вот отец Эрдмана, он его просто взял на съемки, вставил в фильм. Он прекрасно, не будучи актером сыграл вот эту вот маленькую, очень запоминающуюся характерную роль, и который даже с трудом говорил по-русски (хихикает) с сильным акцентом говорил, вот…
Но, хотя отец был бухгалтер, такая сугубо профессия немецкая, по складу характера, но именно время, время революции, революционное время – оно действительно заставляет отпрысков выбирать свои пути, и два сына Эрдмана старших выбрали путь художественный.
Categories: Друзья
расшифровки рассказов А.Е.Осипова об Эрдмане, Паустовском, Симонове
Рассказки Евгеньича о писателях и поэтах были безгранично обаятельны. Все эти люди с трубками, в очках, бородах , со старомодной осанкой и при, всегда как в первый раз, оглушительном таланте – как будто бы приходились ему близкими родственниками или любимыми дружками, про которых у него вдруг появился счастливый повод вспомнить.
Он излагал про них такие вещи, которые и в интернете подчас не сыщешь, но говорил все это как бы стесняясь. Отсюда все эти его бесконечные «так сказать», «как говорят», , «понимаете», «в общем-то», «воооот» и т.д. То ли стеснялся самой необходимости это рассказывать – ведь по какому-то высшему счету, в каком-то его идеальном мире такие вещи должен знать любой ребенок; то ли стеснялся самого себя, мол, ну, раз уж больше некому вам это рассказать, то тогда уж я…
Не так давно Дима Силкин, наш старый друг и директор Свободного лицея, в котором кто только не работал, включая и меня тоже, предложил Евгеньичу порассказывать всем желающим что-нибудь, про что сам Евгеньич только пожелает. Осипов был благодарен и решил рассказывать о нескольких литераторах, жизнь которых так или иначе была связана с Рязанью. Так возник этот странный вечерний литературный салон - благодаря Дмитрию Силкину и Ольге Максимовой. Мы собирались где-то раз в месяц в лицее по вечерам, и было нас немного - от десятка до трех десятков. В жизни Евгеньича, мне кажется, это было одно из самых светлых явлений за последние годы. Оно и было необычным - никто ни за что не платил, но всем было хорошо.
К сожалению, удалось записать на диктофон всего три темы – про Эрдмана, Паустовского и Симонова, да и то с провалами. Да и не так уж много их было, этих «Литературных гостиных».Однако – что есть, то и есть, и что удалось расшифровать, расшифровано. Постаралась сохранить живую осиповскую речь, чтобы легче было представить, как он это говорил. Троеточие чаще всего означает, что запись неразборчива.
Не сомневаюсь, что хотя бы кому-нибудь это будет интересно.
Выкладывать придется по небольшому кусочку, ну, как уж выйдет.Categories: Друзья
Плюсы и минусы
У нас в Филадельфии сегодня было +18 по Цельсию. За всю зиму снег выпал всего один раз, и то на следующий день стаял. Я такой теплой зимы не видел, хотя живу здесь больше двадцати лет. Какое-то неравномерное распределение холодов между Америкой и Европой в этом году.
Я в общем-то не возражаю против такой зимы. Нет, морозы были, но без снега. Это очень хорошо, потому что наша собака (если такую малявку можно назвать таким словом) отказывается гулять по снегу. Не привередничает, просто у нее ножки маленькие, нежные, льдинки сразу ранят ее. Когда выпадает снег, приходится расскапывать для нее маленькую полянку, чтобы она могла выйти на травку.
Ну а уж потом раскапывать подъезды к дому для самих себя.
Я в общем-то не возражаю против такой зимы. Нет, морозы были, но без снега. Это очень хорошо, потому что наша собака (если такую малявку можно назвать таким словом) отказывается гулять по снегу. Не привередничает, просто у нее ножки маленькие, нежные, льдинки сразу ранят ее. Когда выпадает снег, приходится расскапывать для нее маленькую полянку, чтобы она могла выйти на травку.
Ну а уж потом раскапывать подъезды к дому для самих себя.
Categories: Друзья
кладбищенский вальсок
На могилке Владимир Семеныча
Собирается тихий народ.
Он сидит на морозе до полночи,
Он под водочку ест бутерброд.
Собирается тихий народ.
Он сидит на морозе до полночи,
Он под водочку ест бутерброд.
В кинозалах больших, фильдеперсовых
Он кино про него не глядит,
Просто любит в душе его песенки,
Просто так на могилке сидит.
Слесаря, моряки и натурщики,
И старушка в осеннем пальто,
И четыре соленых огурчика,
И вчерашний столичный батон.
На морозном таком дне рождения
Греют водочкой душу и кровь,
Выражают большое волнение,
Выражают к поэту любовь.
Ах ты, роза!
ЛИлея, мимоза!
Ты кому пригрезишься
В холод или в дождь?
Ах ты, роза,
Сердечная заноза!
Для кого ты светишься,
Для кого цветёшь?
...На могилке у Анны Андреевны
Тоже очень хороший народ.
Он слова ее шепчет целебные,
Он под водочку ест бутерброд.
А ты, девочка девятилетняя,
На беретике - бабкина брошь,
Ты к кому через полустолетие
На могилку, волнуясь, придешь?
Categories: Друзья
Купание
Купание красного коня серой кошки.
https://plus.google.com/u/0/photos/103679034972608881916/albums/5703199430486220081?tab=wX
https://plus.google.com/u/0/photos/103679034972608881916/albums/5703199430486220081?tab=wX
Categories: Друзья
Новости пастилостроения
Год назад, мы славно прокатились за пастилой и впечатлениями.
И вот пастилоделы активизировались и вовсю предлагают свой продукт ценителям.
Так что, не стесняемся и тормозим, а весело и с энтузиазмом ездим в Белёв за пастилой.
Ну или можно попробовать скинуться и выписать в столицу, десять кил лакомства!
Categories: Друзья
"...нарисуем - будем жить"
Categories: Друзья
Машин все меньше, они все старше — часть I
Categories: Друзья
В.И. Нарбут
Помню, встречаюсь как-то в лихой молодости своей с Евгеньичем на Театральной. Вот, говорю, Александр Евгеньевич, книжку прочитала - "Алмазный мой венец", ух какая книжка, говорю! Всех, спрашивает, опознала? С Колченогим, говорю, непонятно. Не знаю такого. Всех-то остальных вроде да. "Оооооо... - задумчиво тянет Евгеньич, разглядывая воздух поверх моей головы, ну каааааак же, это ведь, я тебе скажу, фигууууура, да...." "Да кто ж такой?" "Наааарбут" - суровеет Евгеньич. Нарбут.
Categories: Друзья
Современные сказки для детей
Я тут не так давно (http://alexukl.livejournal.com/29508.html) писал о своей тётушке из Луганска - Галине Викторовне Репкиной (кандидат психологических наук, сейчас на пенсии), которая пишет современные сказки для детей (общее название - "Сказки бабушки Галины"), издаёт книжки за свой счёт и раздаёт их хорошим людям или продаёт по себестоимости.
Из рабочего материала, отснятого Русланом Мищенко и Виталием Ромасом для всеукраинского телеканала "Интер" я смонтировал 17-минутный сюжет, а не двухминутный ролик, как его показали по ТВ. В сюжете использованы фрагменты интервью из радио-передачи с Севой Новгородцевым (БибиСева) "Новости с человеческим лицом" и съемки телеканала "Интер".
Заинтересованные издательства и организации могут обращаться по адресу skazkiplus собака gmail.com
Увы, на частные заказы, у Репкиной не хватит сил и здоровья.
РЕДАКЦИЯ от 28 января 2011:
Сделал на скорую руку вебсайт http://skazkiplus.at.ua/, где можно более подробно ознакомиться с её новым творчеством, а также с концепцией написания сказок и всякими интересными статьями, обращенными к родителям и учителям. Особенно будут интересны статьи тем, кого волнуют проблемы развивающего обучения.
Из рабочего материала, отснятого Русланом Мищенко и Виталием Ромасом для всеукраинского телеканала "Интер" я смонтировал 17-минутный сюжет, а не двухминутный ролик, как его показали по ТВ. В сюжете использованы фрагменты интервью из радио-передачи с Севой Новгородцевым (БибиСева) "Новости с человеческим лицом" и съемки телеканала "Интер".
Заинтересованные издательства и организации могут обращаться по адресу skazkiplus собака gmail.com
Увы, на частные заказы, у Репкиной не хватит сил и здоровья.
РЕДАКЦИЯ от 28 января 2011:
Сделал на скорую руку вебсайт http://skazkiplus.at.ua/, где можно более подробно ознакомиться с её новым творчеством, а также с концепцией написания сказок и всякими интересными статьями, обращенными к родителям и учителям. Особенно будут интересны статьи тем, кого волнуют проблемы развивающего обучения.
Categories: Друзья
Концерт "Хруст декабря"
Дорогие друзья, приглашаю вас на концерт, который состоялся
10 декабря 2011 г.
Зайдите на мою страничку, смотрите и слушайте:
http://stolyarov.com/2011/Koncert/
А вот отрывок из этого концерта.
Стихи Бахыта Кенжеева
10 декабря 2011 г.
Зайдите на мою страничку, смотрите и слушайте:
http://stolyarov.com/2011/Koncert/
А вот отрывок из этого концерта.
Стихи Бахыта Кенжеева
Categories: Друзья
стихи Евгеньича
Александр Евгеньевич Осипов
***
Звонок будильника. Автобус.
Выходит и заходит кто-то.
Стопой раскачивая глобус,
Плетусь уныло на работу.
Что Пушкин называл судьбою?
Как вызов ей бросал Есенин?
Так трудно быть самим собою,
Когда в душе сорняк посеян,
Когда с тревогой засыпаешь,
И с безнадегою встаешь.
Минуя двери Ада – знаешь,
Что в двери Рая – не войдешь.
Когда не тропкой, а дорогой
Уходит с шагом жизнь сама.
И не в «Веселые картинки»
Сплетается узор-судьба.
***
Здравствуйте, милые дяди и тети,
Постаревшие и не вполне.
Я не спрашиваю: «Как живете?»
Каждый сам по себе. И как все.
Век ХХ нам крылья расправил,
Наградил всех путевками в жизнь.
ХХI – сказал: «Бой без правил.
Как сумеешь, так и дерись».
Мы прожили по полстолетия
Под созвездием Света и Тьмы.
Годы сделали дело, заметил я,
Но о школе все ж думаем мы.
Там рождалась любовь наша первая,
Там ковался характер наш.
Там просчеты в уме и нервах
Сразу брались на карандаш.
25-я, шлет поклон тебе
Непростой наш 10 «А».
2 и 5 выпадали не раз в судьбе,
но на то она и судьба.
Одноклассники, однокашники,
Сколько съели мы пирожков?
Перемены нам были, как праздники,
Повар-жизнь так бывает суров.
Вуз родной! Шлёт поклон тебе
Норовистый «орловский» литфак.
Наша молодость повторится
В детях, внуках – пусть будет так!
Пусть пройдут ещё долгие годы:
Сохранить попытаюсь я
Дух литфака в том зданье Свободы,
Назло всем, вопреки бытия.
***
Вас поздравлять и Вас боготворить
Стремятся в этот день всегда мужчины.
Они готовы подвиг совершить,
Идти на риск, хоть в этом нет причины.
Все ради Вас. Ведь Вы нам так нужны.
Без Вас земное счастье не случится.
Ведь Вы – источник Счастья, Красоты,
В такое разве можно не влюбиться?!
Ведь на дворе уже весна, весна
Призывная, задорная, живая.
Весну ждут все: ждут люди, города,
Сердца и окна настежь открывая.
И Сильный пол без устали готов,
Забыв про все, штурмуя магазины,
Усыпать Вас охапками цветов!
Ведь был недавно праздник Валентина!
Пусть не иссякнет в Вас источник доброты,
На лица не ложатся грусти тени!
Так хочется сказать всем нежно: «Вы!»
И опуститься молча на колени.
***
Если нет кого-то меж нас,
Мы не будем скулить и клясться,
Выставлять свою боль напоказ:
В высших чувствах нельзя сомневаться.
В зарешеченной пустоте,
Над могильною правдой земною
Выживают, живут только те,
Кто живыми выходят из боя.
Философию смерти презрев,
Мы простим все земные обиды,
Потому что неправедный гнев
Не имеет обратной орбиты.
***
Я вынужден признаться,
Мой дружок,
Что, в общем-то,
Ты в жизни – одинок.
Что ты рожден понять
Людские муки,
Перетерпев,
Все дьявольские круги.
Что жили мы
Не так, как жили все.
Что видели природу
В красоте.
Что искренне,
Но медленно, любили.
Что все изгибы жизни
Не забыли.
Что водовку любили попивать,
Что сутками могли, не есть, не спать,
Что нервы раздарили без остатка,
Ни славы не сыскав и ни достатка.
А потому так хочется, порой,
Увидеть идеал, тебе знакомый.
И хоть мы, в общем, не имеем дома –
Идти к нему упрямо прямиком.
Увидеть внуков и, смахнув слезу,
Молить той Божьей благодатной жизни.
И переждать смертельную грозу,
Что громыхает вновь в нашей Отчизне.
***
Жизнь премудростей полна,
Смысла философского.
Часто чувствуешь себя
Крохой Маяковского.
Вроде объяснили мне
Мудро и толково,
Как ответить на вопрос:
«Что такое слово?»
Соглашусь со словарем,
Толку не переча.
Только «Только ли оно
Единица речи?»
Единица – первый шаг
Счетоисчисления.
Слово – это тайный знак
Миросотворения.
Слово – прародитель наш,
Бытия основа.
Укрощен был злой Хаос
Не бичом, а словом.
Создал человека труд? –
Усомнюсь я снова.
Труд – отец, а наша мать –
Слово, слово, слово.
Слово – лекарь и палач,
Дипломат и воин.
И преступный человек
Слова удостоен.
Слово подарило нам
Мир литературы.
Слово облегчает в нас
Груз душевной шкуры.
И чтоб легче было нам
Справиться с Химерой,
Бог словам свой смысл вдохнул,
Окрестив их верой.
И чтоб стала жизнь у нас
Ярче, интересней,
Музыку словам придал –
И назвал их песней.
И когда смолкает вдруг
Бытия основа,
Улетает в небо звук,
Затихает слово.
***
Говорят, что гороскопы – враки,
Тайный знак потусторонних сил.
Год прошедший – Огненной Собаки –
Мне сомненья эти прекратил.
Справедливость поговорки мудрой
Подтвердил житейский опыт мой:
Часто в снах является под утро
Мне четвероногий друг родной.
И гуляя по аллеям парка,
Наблюдая яркий блеск светил,
Мне душевной слабости не жалко:
Я на небо друга проводил.
На земле запорошенный холмик
Пусть со мной останется навек.
И стоит в глазах, слезами полных,
Я, мой друг и между нами – Джек.
***
Поздней осенью это случилось.
Когда точно, сказать не могу.
Но толпа горемык очутилась
На чужом и другом берегу.
По Оке уже плавали льдины,
И толпился народ у причала…
Вдруг причалила к ним бригантина,
И толпа ей призывно кричала.
Люди, чуду такому не веря,
Матерились неистово, рьяно.
Но на мостике рассмотрели
Молодого на вид капитана.
Словно древний потомок пиратов,
Он смотрел на них гордо и смело.
Как из прочных смоленых канатов
Было свито упругое тело.
И, расплывшись в хитрющей улыбке,
Был готов хоть сейчас побрататься,
Но для всех неожиданно крикнул:
«Эй, славяне, поедем кататься!»
Паруса распустивши по ветру,
Воду окскую яростно вспенив,
Понеслись за кормой километры,
Обгоняя пространство и время.
Бочки выставил темного рома,
Не привыкнувший в грязь ударить,
Прокричал, как раскаты грома:
«Раз гусарить – так будем гусарить!»
С каждым выпил, но не напился.
Позабыв про рубцы и болячки,
В пляс неистово сам пустился,
Так, что судно болтало от качки.
И опять, растворяясь в улыбке,
Бросил он вдруг вопрос на засыпку:
«А не слабо ли нам на ушицу
Изловить настоящую рыбку?»
И нехитрую снасть забросив,
В напряжении сжал он скулы,
Поплевал на крючок – и вынул
Из пучины окской акулу.
А когда все уже позабыли
Про недавние горести, беды, –
Бригантина причалила к берегу,
Где всех ждали уже кареты.
И одна из прелестниц спасенных,
Вся в любовном дурмане угара:
«А нельзя мне отправиться с вами?» –
Попросила она капитана.
Он ответил: «Вы опоздали.
Где ж, сударыня, были раньше?
Я навеки отдал свое сердце
Той, единственной капитанше».
Приказал он рубить канаты,
Только люди его и видали…
Бригантина вперед рванулась,
В необъятные окские дали.
И как сказочный, сладкий сценарий,
Что снимается в Голливуде,
Навсегда в душе сохранили
Ту историю эти люди.
А на утро, очухавшись дружно,
Созвонившись, казнились придурки:
«Мы забыли спросить его имя!»
Кто-то вспомнил: «Кажется, Шурка».
***
Зубы чистим, не глаза.
А глаза так надо чистить.
Ведь они глядят не зря,
Душу, заставляя мыслить.
Посмотреть – не разглядеть.
Отодвинуть взглядом можно.
Кто ж по жизни осторожно
Мне расчистит правды твердь?
Потому и говорим,
Говорим умно и много.
Но хоть этою дорогой
Млечный Путь мы повторим.
В отдаленье не стоять.
Млечный Путь для звезд так тесен,
Но лежит его печать
На рефренах наших песен.
Разве отразят глаза
Праздной жизни созерцанье?
Потаенная слеза
Смоет едко грусть познанья.
***
Не Ванга я. Не знаю дней остаток.
А сколько их осталось? 10? 5?
Но точно знаю: мне шестой десяток.
Боюсь такое даже вслух сказать.
Я жил, не как дурак: скорее, дура.
Ленив и равнодушен был сверх мер,
Но твердо верил: «Есть литература!»
И значит мир не скушен и не сер.
Ни званий не имею, ни наград я.
Ни вилл, ни мерседесов, ни богатств.
Могу лишь слабо пискнуть в оправданье:
«Чего ты сам не сделал – Бог не даст».
Но, видно, Бога я гневил не слишком часто,
Не докучал ему припадками нытья.
В одном лишь я уверен – рубель за сто! –
Что будет трудно – выручат друзья.
Но я все чаще, чаще замечаю
С небес спокойный, светлый взор отца.
И потому надеюсь, верю, знаю:
Ему приятно – породил не подлеца.
Не прохиндея и не мракобеса,
Не сволочь и не гада, иже с ним,
А чудака, рязанского балбеса,
Что честно дожил до своих седин.
***
Ах, как непредсказуем человек…
Бывает, и не близкий приголубит,
А человек любимый, коль разлюбит, –
Как подрубит.
Сосной повалишься на снег.
Как многому я в жизни не обучен!
Лентяйство, эгоизм бурлит в крови.
Причину ищешь – сам с себя спроси
И ближнего не больно-то кори,
Тогда не будешь одинок и скучен.
Но грешник понимает – жизнь права.
Ослабишь веру – отвернется Бог.
Простая истина, уразуметь не смог.
Закономерен, справедлив итог.
Хоть сосен не валил – любил рубить дрова.
Но я не совершенный человек,
Ведь даже сталь дамасская тупеет.
Душа саднит, и вздорный нерв немеет,
Как механизм без смазки проржавеет.
И плачу, как Железный Дровосек.
27. 10. 06
Наброски с натуры
Представив лет своих остаток,
Ценя минуты выше дней,
Я понял: был и мудр, и краток,
В том, что сужаю круг друзей.
Бросая камни слов в пространство,
Я наблюдал от них круги.
И это право постоянства
Лечило гнет моей тоски.
Слова, слова… Звучат с экрана.
В газетах, в книгах – все одно.
Но рано, слишком, слишком рано
Мы видим видимое дно.
Драматургией жизни ранен,
Поймет глазеющий народ:
Все предначертано заране,
Финал известен наперед.
С пустой котомкой за плечами,
Всяк ищет свой демократизм.
Вожди кричат: «Мы с вами, с вами!»,
Как заведенный механизм.
А механизм твердит упорно:
Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так…
Все обретает свои формы.
Все. Даже стершийся пятак.
***
Есть в нашем парке многолетний вяз.
Весной, когда его листочки клейки,
Я каждый день, в один и тот же час,
Любил сидеть в том парке на скамейке.
Я приходил сюда без опозданья,
Как будто мне назначено свиданье,
И уходил, дождавшись темноты,
Оставив на песке печальные следы.
Я не боюсь, что пролетят года,
И чувство нежное моей любви осудят.
Но я боюсь, что ты придешь тогда,
Когда меня под деревом не будет.
***
Преданный всеми, клинок обнажив,
И растопивший сомнения льдинки,
Храбро Вы дрались, но все зло Земли,
Не победили Вы в том поединке.
Время жестоко карает предателей,
Все же порочные выжили гены.
Мало товарищей – больше приятелей.
Есть Розенкранцы, и есть Гильденстерны.
Жизни еще не исчерпаны беды.
Поводы есть для тревог и отчаянья.
Нужно отбить все удары Лаэртовы,
Хоть не проходим азов фехтования.
***
Живи, как знаешь. Знаешь, как живи?
Веселье, остроумие любя,
Не думай, что печали и враги
В твоей судьбе вдруг обойдут тебя.
К несчастью, счастья очень краток миг.
Ты научись довольствоваться им.
Пора наверно, дорогой, понять:
Не нам с тобою тяжело одним.
А в дружбу свято верь: она – венец всему.
Пусть понимают не всегда друзья,
Но в одиночку мельниц ветряных
На этом свете победить нельзя.
Жениться не спеши. Придет и твой черед.
Приблизить ты его не торопись.
Запомни, что награда для тебя –
Не потихоньку прожитая жизнь.
***
«А жить в России нужно долго-долго!» –
Как все же эта присказка верна.
Жизнь наша стала злее волка,
Вдобавок – эта скользкая зима.
Она, как наказание большое
Всем тем, кто на ногах еще стоят,
Как символ тех пустых «ледовых шоу»,
Что в телевизорах часами мельтешат.
И памятью летим к советским зимам.
В них столько было сказочных прикрас,
Что стали сердцу так необходимы,
Объединяя и сближая нас!
Под пенье вьюги засыпалось крепче,
Сосульки были сладкими на вкус,
Мороз и стужа ощущались легче,
А в школу не пойдешь – так это плюс.
Катанье с горок всем дарило радость –
Ее мы позабыли уж давно;
Намокших варежек не чувствовали тяжесть
И грело печек ровное тепло.
И зимний запах хоть студил нам ноздри –
Легко дышалось. Радостью полны,
Отмеривали мы на лыжах версты,
Спешили мы домчаться до весны.
Она вот-вот уже за поворотом:
От этого на сердце веселей.
И жизнь кипит, бурлит водоворотом,
Ведь знак России – зимний Водолей.
***
Болтовня и торжественность
ночи:
Вновь и вновь будоражит нам
кровь!
И опять мы поранены
очень
Душным словом отравным
«любовь».
Все хитрим и глаза свои
прячем,
Притворяемся, ищем
слова.
Не понять нам – внезапно
незрячим,
Что она нам всем
свыше дана.
Чувством, нервом мы
все разумеем.
Четверть века – нешуточный
срок.
Кто ж постигнет и кто же
посмеет
Подвести под чертою
итог?
Посидели, расстались –
всего лишь,
Но не скрыть и не спрятать
глаза.
Жизнь, любовь – как отрава.
Но вспомнишь –
И на душу скатится
слеза.
От чего ж прямо всем
не признаться,
Не довериться логике
чувств,
Чтоб подольше влюбленным
остаться,
Ощутив на щеках
пламень уст?..
***
Профессией гордимся мы по праву,
И ремеслу хотим мы научиться.
Нелегкому труду ветеринара
Готовы люди низко поклониться.
Ведь пациенты наши бессловесны,
Презентов нам они не принесут.
От них похвал мы не услышим лестных, -
Пусть в благодарность руку нам лизнут.
И руки эти помогать готовы
Тому, кого зовем мы «братом меньшим»,
Ведь нам не только кошки и коровы
Выздоровлением обязаны скорейшим.
И благодарность за целебный труд
Пусть пациентами не будет позабыта.
Мы будем счастливы, когда нас назовут
Потомками седого Айболита.
11. 02. 08.
***
Он был один в своём лесу,
Потом быстрее и быстрее
Пошел с рукою на весу
В надежде, что её согреют.
Когда наступят облака
И завершат его движенье,
Всё будет в прошлом, а пока,
С рукой, желающей спасенья,
Он ищет нас. И не далёк,
И будет здесь, но кто позволит
Души зеленый огонёк
Вручить ему по доброй воле?
И с нас сбивая сто замков,
Он не найдет тепла и хлеба,
И, не дождавшись облаков,
Согреет руку этим небом.
Но сохрани зелёный цвет,
Моё любимое растенье,
С лицом, рождающим рассвет,
С рукой, желающей спасенья.
***
Буду ждать привета, слова, вести
Где бы жить теперь не привелось.
Если уж нельзя быть рядом вместе
Будем жить, покуда вместе – врозь!
Ну, а там – как знать? За счастье на дом
Нам, увы, не присылают счёт!
Мы должны, мы точно будем рядом,
Всё, как верно сказано, течет.
Но, наверно, должен быть порядок –
Чувствам, судьбам, временам предел.
Жизнь длинна, декабрь – как был он краток.
Год прошёл – к нам Новый прилетел. 24. 12. 06.
***
Зима ещё в своих полуправах,
Но всё ж она подвержена смятенью.
Грустить ли нам о прожитых годах,
Которые промчались, как мгновенья?
Мгновения спрессованы в года,
Где каждый год чего-нибудь да значит!
Но с нами остаются навсегда
Сомненья, радость, боль и неудачи.
Но к цели путь прямой всегда один.
Всегда один – не может быть иначе!
Летит по небу журавлиный клин,
Жизнь продолжает – это много значит!
Сибирский дух вам крылья не гнетёт.
И ясность цели ведая заране,
Пусть дольше продолжается полёт
В высоком, вечном небе над Рязанью.
***
А ключ от счастья оказался разводной,
И личное клеймо имеешь ты.
Железный ключ, холодный, неживой –
Как торжество конструкторской мечты.
Петрович, слесарь, жилистой рукой,
Рукой трудяги ключ любил железный;
Он твердо верил: он один такой
Закрутит всё намертво, безболезно.
Он ключ в спецовке завсегда носил,
А случай скажется – он тут как тут с подмогой –
Механика превыше прочих сил
Справляется с житейскою тревогой.
И работяги, мучаясь порой
С жестокого и тошного помелья,
Испрашивали ключик золотой,
Чтобы быстрей приблизить миг решенья.
Петрович хмыкал, скулы напрягал,
Кривил в усмешке тонкие губешки,
Ладонь ладонью тыльно ударял,
Щадя свои рабочие ладошки.
«Крути, чем Бог послал, а ключик не замай!
Он служит мне, а лодырям не нужен.
Нажрался вечером, башка болит, нахал.
Я ключик свой люблю, он мне ещё послужит».
И ссадины не замечая днесь
Крутили гайки жалкие созданья,
Спеша исправить что случилось здесь,
Соединяя нервы мирозданья.
Не понимая их, Петрович доставал
Свой ключ удачливый, разводный и железный.
А работяги шли в пустой подвал,
Чтоб спеть любимые и радостные песни.
***
Служенье Дьяволу не терпит суеты.
В служенье Богу – столь неторопливы.
Не от того ль так суетны и мы,
Что до сих пор сомнением томимы?
И замышляя дерзостный побег,
Дистанции не рассчитав заране,
Черту на финише преступит человек,
Себя в смертельном поединке раня.
11. 06. 01.
***
Валерию Борисову
Зачем человеку два глаза,
Пытливо упершихся в лоб?
К чему два бесценных алмаза?
С одним жил не бедно Циклоп.
Согласно библейскому акту,
Задумано все неспроста.
Пойди, разгляди в жизни Правду
И значит – положено два.
Зачем день за днем, век от веку
Испытывать боль, маяту?
Зачем две ноги человеку,
Чтоб выбрать дорогу одну?
Зачем две руки, десять пальцев?
В них дрожи порой не унять,
Садясь за художества пяльцы,
Чтоб женщин прекрасных ласкать.
Зачем?! Почему?! Прекращаю
Бухгалтерский строгий учет.
Надеюсь и верю, и знаю,
Что есть и другой, высший счет.
В графе «Честь, Достоинство, Совесть»
Нельзя приписать «восемь», «два».
И я потому беспокоюсь,
Что жизнь нам дается одна.
***
На выпадшем и тающем снегу
Алеет яркий, броский цвет рябины.
Умом всё понимаю и смогу
Быть снова юным, юным и любимым.
Рябины гроздь прекрасно хороша,
Предательски горит на сером фоне.
И мечется, и плачется душа,
А я былым преданьем успокоен.
Рука потянется и ягоду сорвёт,
Пусть красотою каждый насладится.
Но, вкус почувствовав, невольно грубый рот
Гримасой горечи нечаянной скривится.
***
Свисток к губам подносит судия.
Трибуны замерли. Поклонницы – рыдайте!
На поле мяч. Точнее: мяч и я,
Готовый бить решающий пенальти.
Я – голеадор, а в голу – судьба.
Кто победит? Кто рёв трибун услышит?
Фортуна чья права иль не права?
Чья почва под ногами глубже дышит?
Компьютер не способен просчитать
Как бить мне надо: прямо, сильно, влево?
Но надо мне судьбу переиграть.
Я «пыром» бью. Размашисто, умело.
Мяч просвистит, и сетка зазвенит,
И дрожь в коленках запоёт победно.
Я снова молод, горд и знаменит,
Богат, влюблён (мечтать, отнюдь, не вредно).
А диктор-информатор сообщит,
Что юбилейный гол забит в ворота.
Гол юбилейный! Тем он знаменит,
Что он пятидесятый лишь по счёту.
И после матча я друзьям скажу,
Про все мои просчёты, недостатки…
Я снова молод, радостью дышу
Играя за команду «Две девятки».
***
Тебя я вижу наяву,
Хоть часто, но так мало вижу.
Ещё твой дивный голос слышу
И ожиданием живу.
А я мечтаю в тишине,
Что бы совсем моею стала,
Что б ты и в снах являлась мне
Из подсознанья покрывала.
05.06.09
***
Уж видно так устроен человек,
Что любит он подарки и обновы.
Приходит год, мгновение и век,
А мы назвать готовы это новым.
Уж видно так устроен человек:
Стремясь к большому – обходиться малым.
Проходят год, мгновения и век,
И мы готовы окрестить их старым.
Мы видим жизни неустанный ход:
Он в сходстве будущего с прошлым,
Но если с лёгкостью забудем старый год,
То новым обмануться просто можно.
Желания и вера в нас живут.
Пусть Новый год придаст им оптимизма.
Хоть силы тёмные порою нас гнетут –
Не верим в торжество капитализма.
Здоровья всем! – Ведь дел – невпроворот!
Любви и счастья пожелаем людям.
Добром вспомянем этот старый год,
Пусть Новый русский радостнее будет!
***
Сумасшедшая Весна!
Всё бунтует. Вся природа.
А на сердце у меня –
Непогода, непогода.
Метеоролог был не прав,
Предсказав прогноз отличный:
Душу я свою раздав,
Стал к страданьям безразличный.
Только лишь любовь одна
Душу греет и лелеет.
Вот поэтому Весна
Открывает в доме двери.
13. 05. 06.
***
Ивану Богданову
Ноябрь почти в правах истаял.
В грязь превратился первый снег.
Но голубей озябших стая
Не забывает летний смех.
Но в умиранье – суть рожденья.
И ровно двадцать лет назад
Явилось светлое мгновенье:
Ребёнок, мальчик, крик и – взгляд.
Высокой шеей лебединой
Ему дано взирать на мир,
В котором радость, грусть – едины.
Где Гамлет прав, но прав и Лир.
Но юность верит в мудрость счастья,
Которая всегда права.
И лоб украсив, рассекают
Два локона, как два крыла.
***
Годы, словно Ока, быстро мчатся…
Их стремительный бег не унять.
И приходится всё же считаться,
Что не сорок – уже сорок пять.
В суетной круговерти вселенской
Нелегко нам – удел уж таков.
Правота поговорочки женской
Не подходит для нас, мужиков.
Ах, как часто жестокостью раня,
Были биты мы неспроста.
И порой мы искали в бурьяне
Наши ягодные места.
Но когда не бывало всё гладко,
К подлецам мы не шли на поклон.
Не забыть им голы, что «в десятку»,
И уверенный баритон.
Просто время нас так воспитало:
Стиснуть зубы, терпеть – и молчок.
Ведь и счастье и нам выпадало,
Улыбалось не раз, старичок.
Говорить ещё долго б я мог,
Но хочу попросить у природы:
Если есть на земле Господь Бог –
Пусть пошлёт тебе долгие годы.
7. 04. 04.
***
Годы мчались, тянулись недели
И струились позёмкою дней.
На окошко твоё прилетели
Пятьдесят снегирей – февралей.
Замечательно птицы красивы,
Как закат, оперенье горит.
О себе не шумят. Не крикливы.
Но горды, величавы на вид.
Удивительно нужное свойство
В птахах климат российский развил –
Не забудут свершивших геройство,
Вспомнят тех, кто себя посрамил.
Беспокойное сердце наполнят
Снежной грустью заокских полей.
И напомнят, конечно, напомнят
Тесный кубрик, широты морей…
И, смотря на полёт, отзовутся
Доброты родники в человеке.
Ну, а птицы к окошку вернутся.
И не раз. Уже в следующем веке.
***
Милый друг! Я скоро умру.
Что я сделал на этом свете?
Не посажена вишня в саду;
Не оставлены миру дети.
Не написаны книги мои –
Лишь скупые блокнотные строчки…
Лишь слова… И над тысячью «И»
Ни одной не поставлено точки.
Может быть только память её
Не сотрёт моё имя простое…
Ветер вьюгой песню споёт,
Клён резной отшумит листвою.
Но в волшебном земном раю
Обо мне всё ж останется веха
Распустившейся вишней в саду,
Многоточием детского смеха.
***
В наш быстрый век автомобильный,
Устав от бешеной езды,
Порою хочется покоя
И столь желанной тишины.
И вспоминается карета
Как архаизм минувших дней,
Лакеи в праздничных ливреях,
Неторопливый бег коней…
Карета прошлого, качаясь,
Со скрипом двигаясь вперёд,
Навеет грусть и опечалит,
Но далеко не увезёт.
Так не садись на ту карету.
Давно пора её сломать:
Стремясь за малым, безнадёжно
Большое можешь потерять.
Так жалостно скрипят колёса,
Они не смазаны давно.
Но след пусть только оставляют
Не в наших душах, а в кино.
АНТОНИМЫ
1
Прозрачный лёд водою стал,
Когда его коснулось пламя.
Он не терпел, он умирал
И плакал светлыми слезами.
2
Добро и Зло не ужились,
И человечество узнало
Освенцима тяжёлый смрад
И вой летящего металла.
3
У жизни много «против», «за»:
Ведь в жизни вечное движенье.
Но если слово есть «Победа» –
Мы отрицаем «пораженье».
***
Знать судьба. Здесь я, тут,
Позади институт.
Знать судьба. Я не я,
Началась секция.
Знать судьба. В летний день
Слушаю дребедень.
Знать судьба. Чёрт возьми!
Не зевай и не спи.
Знать судьба. Выжить бы…
Не уйдёшь от судьбы.
Знать судьба. Ох, сложна
Вся методика.
Знать судьба. Ведь тайком
Быть мечтал
дворником.
***
Не оскудеет русская земля
На воинов, бойцов – богатырей!
Звучат фанфары, здравицы звучат
Для тех, кто верен Родине своей!
В нас русский дух ещё не оскудел,
Не уронили мы грядущих славных.
Готовы совершить не мало дел,
В делах сердечных и делах державных.
С надеждою глядим в родные лица
И доверяем истине простой:
В России посчастливилось родиться,
Где в каждом доме подрастёт герой.
22. 02. 06.
***
Бывают в жизни горечь и успех,
Когда ведёшь себя и думаешь по-птичьи:
Перелетаешь из тоски в величье
И с высоты оглядываешь всех.
То по-орлиному паришь, то воробьём
Засуетишься серенько, но лихо.
Чирикает жена как воробьиха…
А то порой завертишься, как стриж.
То мысль свою зароешь в сыпь песка,
По-страусиному избавясь от дилеммы;
Сухой песок – решение проблемы!
То жаворонком взмоешь в облака.
То мысли глупые распустишь, как павлин
Свой дивный хвост без нужды распускает.
Прекрасен хвост, павлин об этом знает
И в знании своём он горд один.
Но совесть-мысль вдруг дятлом застучит
И хочет стыд скорей законопатить.
От этих мыслей можно просто спятить.
И выпь тревожно, муторно кричит.
24. 06. 09.
***
Приходит май, на праздники богатый,
Как символ славы ратной, трудовой.
Он залпами отмечен в сорок пятом,
Что вспыхнули победно над страной.
К вам – ветеранам битвы мировой –
За наше счастье на земле суровой
Свой голос поколения живой
Мы обращаем в этот день особый.
Мы поздравляем с Днём Победы вас,
Желаем долгой жизни и здоровья
Вам, обагрившим нашу землю кровью
И сохранившим Родину для нас.
***
Привет, мамаши и папаши,
С горрощинским сентябрьским днём!
Не знаю точно: «наши», «ваши»,
Но точно вижу, что живём.
Двухлетний след былой разлуки
Не смог союз наш растоптать,
И рад я протянуть всем руки,
Чтобы в объятья вас принять.
Не изменились ни на сколько,
В глазах всё тот же школьный свет!
Мы снова стали Таньки, Кольки –
Зазорного в том вовсе нет.
И пусть случайная обитель
Нас собрала под общий кров –
Едины мы, и Бог-Хранитель
Благословить нас всех готов.
***
Впервые встретил Новый Год один.
Торжественно, тоскливо и несносно.
Год Новый всё ж пришёл необратим,
К тому же оказался високосным.
…
***
Д.А. Силкину
А Пушкин наблюдал с высот за нами…
За ним следил лишь старый добрый Бог:
«Не повезло Сергеичу с друзьями.
Здесь черт вмешался. Вот вам и итог.
И я-то просмотрел.
Не упредил Поэта.
Меня-то кто осудит? Кто простит?
Кто дуло у Дантеса пистолета
В другую сторону внезапно своротит?
Кто слезы осушит страдалицы Натальи?
Кто в люди выведет сироток четырех?
Неужто создал я талант как наказанье?!
И кто я после этого?
Я – Бог!
15.07.09
***
Звонок будильника. Автобус.
Выходит и заходит кто-то.
Стопой раскачивая глобус,
Плетусь уныло на работу.
Что Пушкин называл судьбою?
Как вызов ей бросал Есенин?
Так трудно быть самим собою,
Когда в душе сорняк посеян,
Когда с тревогой засыпаешь,
И с безнадегою встаешь.
Минуя двери Ада – знаешь,
Что в двери Рая – не войдешь.
Когда не тропкой, а дорогой
Уходит с шагом жизнь сама.
И не в «Веселые картинки»
Сплетается узор-судьба.
***
Здравствуйте, милые дяди и тети,
Постаревшие и не вполне.
Я не спрашиваю: «Как живете?»
Каждый сам по себе. И как все.
Век ХХ нам крылья расправил,
Наградил всех путевками в жизнь.
ХХI – сказал: «Бой без правил.
Как сумеешь, так и дерись».
Мы прожили по полстолетия
Под созвездием Света и Тьмы.
Годы сделали дело, заметил я,
Но о школе все ж думаем мы.
Там рождалась любовь наша первая,
Там ковался характер наш.
Там просчеты в уме и нервах
Сразу брались на карандаш.
25-я, шлет поклон тебе
Непростой наш 10 «А».
2 и 5 выпадали не раз в судьбе,
но на то она и судьба.
Одноклассники, однокашники,
Сколько съели мы пирожков?
Перемены нам были, как праздники,
Повар-жизнь так бывает суров.
Вуз родной! Шлёт поклон тебе
Норовистый «орловский» литфак.
Наша молодость повторится
В детях, внуках – пусть будет так!
Пусть пройдут ещё долгие годы:
Сохранить попытаюсь я
Дух литфака в том зданье Свободы,
Назло всем, вопреки бытия.
***
Вас поздравлять и Вас боготворить
Стремятся в этот день всегда мужчины.
Они готовы подвиг совершить,
Идти на риск, хоть в этом нет причины.
Все ради Вас. Ведь Вы нам так нужны.
Без Вас земное счастье не случится.
Ведь Вы – источник Счастья, Красоты,
В такое разве можно не влюбиться?!
Ведь на дворе уже весна, весна
Призывная, задорная, живая.
Весну ждут все: ждут люди, города,
Сердца и окна настежь открывая.
И Сильный пол без устали готов,
Забыв про все, штурмуя магазины,
Усыпать Вас охапками цветов!
Ведь был недавно праздник Валентина!
Пусть не иссякнет в Вас источник доброты,
На лица не ложатся грусти тени!
Так хочется сказать всем нежно: «Вы!»
И опуститься молча на колени.
***
Если нет кого-то меж нас,
Мы не будем скулить и клясться,
Выставлять свою боль напоказ:
В высших чувствах нельзя сомневаться.
В зарешеченной пустоте,
Над могильною правдой земною
Выживают, живут только те,
Кто живыми выходят из боя.
Философию смерти презрев,
Мы простим все земные обиды,
Потому что неправедный гнев
Не имеет обратной орбиты.
***
Я вынужден признаться,
Мой дружок,
Что, в общем-то,
Ты в жизни – одинок.
Что ты рожден понять
Людские муки,
Перетерпев,
Все дьявольские круги.
Что жили мы
Не так, как жили все.
Что видели природу
В красоте.
Что искренне,
Но медленно, любили.
Что все изгибы жизни
Не забыли.
Что водовку любили попивать,
Что сутками могли, не есть, не спать,
Что нервы раздарили без остатка,
Ни славы не сыскав и ни достатка.
А потому так хочется, порой,
Увидеть идеал, тебе знакомый.
И хоть мы, в общем, не имеем дома –
Идти к нему упрямо прямиком.
Увидеть внуков и, смахнув слезу,
Молить той Божьей благодатной жизни.
И переждать смертельную грозу,
Что громыхает вновь в нашей Отчизне.
***
Жизнь премудростей полна,
Смысла философского.
Часто чувствуешь себя
Крохой Маяковского.
Вроде объяснили мне
Мудро и толково,
Как ответить на вопрос:
«Что такое слово?»
Соглашусь со словарем,
Толку не переча.
Только «Только ли оно
Единица речи?»
Единица – первый шаг
Счетоисчисления.
Слово – это тайный знак
Миросотворения.
Слово – прародитель наш,
Бытия основа.
Укрощен был злой Хаос
Не бичом, а словом.
Создал человека труд? –
Усомнюсь я снова.
Труд – отец, а наша мать –
Слово, слово, слово.
Слово – лекарь и палач,
Дипломат и воин.
И преступный человек
Слова удостоен.
Слово подарило нам
Мир литературы.
Слово облегчает в нас
Груз душевной шкуры.
И чтоб легче было нам
Справиться с Химерой,
Бог словам свой смысл вдохнул,
Окрестив их верой.
И чтоб стала жизнь у нас
Ярче, интересней,
Музыку словам придал –
И назвал их песней.
И когда смолкает вдруг
Бытия основа,
Улетает в небо звук,
Затихает слово.
***
Говорят, что гороскопы – враки,
Тайный знак потусторонних сил.
Год прошедший – Огненной Собаки –
Мне сомненья эти прекратил.
Справедливость поговорки мудрой
Подтвердил житейский опыт мой:
Часто в снах является под утро
Мне четвероногий друг родной.
И гуляя по аллеям парка,
Наблюдая яркий блеск светил,
Мне душевной слабости не жалко:
Я на небо друга проводил.
На земле запорошенный холмик
Пусть со мной останется навек.
И стоит в глазах, слезами полных,
Я, мой друг и между нами – Джек.
***
Поздней осенью это случилось.
Когда точно, сказать не могу.
Но толпа горемык очутилась
На чужом и другом берегу.
По Оке уже плавали льдины,
И толпился народ у причала…
Вдруг причалила к ним бригантина,
И толпа ей призывно кричала.
Люди, чуду такому не веря,
Матерились неистово, рьяно.
Но на мостике рассмотрели
Молодого на вид капитана.
Словно древний потомок пиратов,
Он смотрел на них гордо и смело.
Как из прочных смоленых канатов
Было свито упругое тело.
И, расплывшись в хитрющей улыбке,
Был готов хоть сейчас побрататься,
Но для всех неожиданно крикнул:
«Эй, славяне, поедем кататься!»
Паруса распустивши по ветру,
Воду окскую яростно вспенив,
Понеслись за кормой километры,
Обгоняя пространство и время.
Бочки выставил темного рома,
Не привыкнувший в грязь ударить,
Прокричал, как раскаты грома:
«Раз гусарить – так будем гусарить!»
С каждым выпил, но не напился.
Позабыв про рубцы и болячки,
В пляс неистово сам пустился,
Так, что судно болтало от качки.
И опять, растворяясь в улыбке,
Бросил он вдруг вопрос на засыпку:
«А не слабо ли нам на ушицу
Изловить настоящую рыбку?»
И нехитрую снасть забросив,
В напряжении сжал он скулы,
Поплевал на крючок – и вынул
Из пучины окской акулу.
А когда все уже позабыли
Про недавние горести, беды, –
Бригантина причалила к берегу,
Где всех ждали уже кареты.
И одна из прелестниц спасенных,
Вся в любовном дурмане угара:
«А нельзя мне отправиться с вами?» –
Попросила она капитана.
Он ответил: «Вы опоздали.
Где ж, сударыня, были раньше?
Я навеки отдал свое сердце
Той, единственной капитанше».
Приказал он рубить канаты,
Только люди его и видали…
Бригантина вперед рванулась,
В необъятные окские дали.
И как сказочный, сладкий сценарий,
Что снимается в Голливуде,
Навсегда в душе сохранили
Ту историю эти люди.
А на утро, очухавшись дружно,
Созвонившись, казнились придурки:
«Мы забыли спросить его имя!»
Кто-то вспомнил: «Кажется, Шурка».
***
Зубы чистим, не глаза.
А глаза так надо чистить.
Ведь они глядят не зря,
Душу, заставляя мыслить.
Посмотреть – не разглядеть.
Отодвинуть взглядом можно.
Кто ж по жизни осторожно
Мне расчистит правды твердь?
Потому и говорим,
Говорим умно и много.
Но хоть этою дорогой
Млечный Путь мы повторим.
В отдаленье не стоять.
Млечный Путь для звезд так тесен,
Но лежит его печать
На рефренах наших песен.
Разве отразят глаза
Праздной жизни созерцанье?
Потаенная слеза
Смоет едко грусть познанья.
***
Не Ванга я. Не знаю дней остаток.
А сколько их осталось? 10? 5?
Но точно знаю: мне шестой десяток.
Боюсь такое даже вслух сказать.
Я жил, не как дурак: скорее, дура.
Ленив и равнодушен был сверх мер,
Но твердо верил: «Есть литература!»
И значит мир не скушен и не сер.
Ни званий не имею, ни наград я.
Ни вилл, ни мерседесов, ни богатств.
Могу лишь слабо пискнуть в оправданье:
«Чего ты сам не сделал – Бог не даст».
Но, видно, Бога я гневил не слишком часто,
Не докучал ему припадками нытья.
В одном лишь я уверен – рубель за сто! –
Что будет трудно – выручат друзья.
Но я все чаще, чаще замечаю
С небес спокойный, светлый взор отца.
И потому надеюсь, верю, знаю:
Ему приятно – породил не подлеца.
Не прохиндея и не мракобеса,
Не сволочь и не гада, иже с ним,
А чудака, рязанского балбеса,
Что честно дожил до своих седин.
***
Ах, как непредсказуем человек…
Бывает, и не близкий приголубит,
А человек любимый, коль разлюбит, –
Как подрубит.
Сосной повалишься на снег.
Как многому я в жизни не обучен!
Лентяйство, эгоизм бурлит в крови.
Причину ищешь – сам с себя спроси
И ближнего не больно-то кори,
Тогда не будешь одинок и скучен.
Но грешник понимает – жизнь права.
Ослабишь веру – отвернется Бог.
Простая истина, уразуметь не смог.
Закономерен, справедлив итог.
Хоть сосен не валил – любил рубить дрова.
Но я не совершенный человек,
Ведь даже сталь дамасская тупеет.
Душа саднит, и вздорный нерв немеет,
Как механизм без смазки проржавеет.
И плачу, как Железный Дровосек.
27. 10. 06
Наброски с натуры
Представив лет своих остаток,
Ценя минуты выше дней,
Я понял: был и мудр, и краток,
В том, что сужаю круг друзей.
Бросая камни слов в пространство,
Я наблюдал от них круги.
И это право постоянства
Лечило гнет моей тоски.
Слова, слова… Звучат с экрана.
В газетах, в книгах – все одно.
Но рано, слишком, слишком рано
Мы видим видимое дно.
Драматургией жизни ранен,
Поймет глазеющий народ:
Все предначертано заране,
Финал известен наперед.
С пустой котомкой за плечами,
Всяк ищет свой демократизм.
Вожди кричат: «Мы с вами, с вами!»,
Как заведенный механизм.
А механизм твердит упорно:
Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так…
Все обретает свои формы.
Все. Даже стершийся пятак.
***
Есть в нашем парке многолетний вяз.
Весной, когда его листочки клейки,
Я каждый день, в один и тот же час,
Любил сидеть в том парке на скамейке.
Я приходил сюда без опозданья,
Как будто мне назначено свиданье,
И уходил, дождавшись темноты,
Оставив на песке печальные следы.
Я не боюсь, что пролетят года,
И чувство нежное моей любви осудят.
Но я боюсь, что ты придешь тогда,
Когда меня под деревом не будет.
***
Преданный всеми, клинок обнажив,
И растопивший сомнения льдинки,
Храбро Вы дрались, но все зло Земли,
Не победили Вы в том поединке.
Время жестоко карает предателей,
Все же порочные выжили гены.
Мало товарищей – больше приятелей.
Есть Розенкранцы, и есть Гильденстерны.
Жизни еще не исчерпаны беды.
Поводы есть для тревог и отчаянья.
Нужно отбить все удары Лаэртовы,
Хоть не проходим азов фехтования.
***
Живи, как знаешь. Знаешь, как живи?
Веселье, остроумие любя,
Не думай, что печали и враги
В твоей судьбе вдруг обойдут тебя.
К несчастью, счастья очень краток миг.
Ты научись довольствоваться им.
Пора наверно, дорогой, понять:
Не нам с тобою тяжело одним.
А в дружбу свято верь: она – венец всему.
Пусть понимают не всегда друзья,
Но в одиночку мельниц ветряных
На этом свете победить нельзя.
Жениться не спеши. Придет и твой черед.
Приблизить ты его не торопись.
Запомни, что награда для тебя –
Не потихоньку прожитая жизнь.
***
«А жить в России нужно долго-долго!» –
Как все же эта присказка верна.
Жизнь наша стала злее волка,
Вдобавок – эта скользкая зима.
Она, как наказание большое
Всем тем, кто на ногах еще стоят,
Как символ тех пустых «ледовых шоу»,
Что в телевизорах часами мельтешат.
И памятью летим к советским зимам.
В них столько было сказочных прикрас,
Что стали сердцу так необходимы,
Объединяя и сближая нас!
Под пенье вьюги засыпалось крепче,
Сосульки были сладкими на вкус,
Мороз и стужа ощущались легче,
А в школу не пойдешь – так это плюс.
Катанье с горок всем дарило радость –
Ее мы позабыли уж давно;
Намокших варежек не чувствовали тяжесть
И грело печек ровное тепло.
И зимний запах хоть студил нам ноздри –
Легко дышалось. Радостью полны,
Отмеривали мы на лыжах версты,
Спешили мы домчаться до весны.
Она вот-вот уже за поворотом:
От этого на сердце веселей.
И жизнь кипит, бурлит водоворотом,
Ведь знак России – зимний Водолей.
***
Болтовня и торжественность
ночи:
Вновь и вновь будоражит нам
кровь!
И опять мы поранены
очень
Душным словом отравным
«любовь».
Все хитрим и глаза свои
прячем,
Притворяемся, ищем
слова.
Не понять нам – внезапно
незрячим,
Что она нам всем
свыше дана.
Чувством, нервом мы
все разумеем.
Четверть века – нешуточный
срок.
Кто ж постигнет и кто же
посмеет
Подвести под чертою
итог?
Посидели, расстались –
всего лишь,
Но не скрыть и не спрятать
глаза.
Жизнь, любовь – как отрава.
Но вспомнишь –
И на душу скатится
слеза.
От чего ж прямо всем
не признаться,
Не довериться логике
чувств,
Чтоб подольше влюбленным
остаться,
Ощутив на щеках
пламень уст?..
***
Профессией гордимся мы по праву,
И ремеслу хотим мы научиться.
Нелегкому труду ветеринара
Готовы люди низко поклониться.
Ведь пациенты наши бессловесны,
Презентов нам они не принесут.
От них похвал мы не услышим лестных, -
Пусть в благодарность руку нам лизнут.
И руки эти помогать готовы
Тому, кого зовем мы «братом меньшим»,
Ведь нам не только кошки и коровы
Выздоровлением обязаны скорейшим.
И благодарность за целебный труд
Пусть пациентами не будет позабыта.
Мы будем счастливы, когда нас назовут
Потомками седого Айболита.
11. 02. 08.
***
Он был один в своём лесу,
Потом быстрее и быстрее
Пошел с рукою на весу
В надежде, что её согреют.
Когда наступят облака
И завершат его движенье,
Всё будет в прошлом, а пока,
С рукой, желающей спасенья,
Он ищет нас. И не далёк,
И будет здесь, но кто позволит
Души зеленый огонёк
Вручить ему по доброй воле?
И с нас сбивая сто замков,
Он не найдет тепла и хлеба,
И, не дождавшись облаков,
Согреет руку этим небом.
Но сохрани зелёный цвет,
Моё любимое растенье,
С лицом, рождающим рассвет,
С рукой, желающей спасенья.
***
Буду ждать привета, слова, вести
Где бы жить теперь не привелось.
Если уж нельзя быть рядом вместе
Будем жить, покуда вместе – врозь!
Ну, а там – как знать? За счастье на дом
Нам, увы, не присылают счёт!
Мы должны, мы точно будем рядом,
Всё, как верно сказано, течет.
Но, наверно, должен быть порядок –
Чувствам, судьбам, временам предел.
Жизнь длинна, декабрь – как был он краток.
Год прошёл – к нам Новый прилетел. 24. 12. 06.
***
Зима ещё в своих полуправах,
Но всё ж она подвержена смятенью.
Грустить ли нам о прожитых годах,
Которые промчались, как мгновенья?
Мгновения спрессованы в года,
Где каждый год чего-нибудь да значит!
Но с нами остаются навсегда
Сомненья, радость, боль и неудачи.
Но к цели путь прямой всегда один.
Всегда один – не может быть иначе!
Летит по небу журавлиный клин,
Жизнь продолжает – это много значит!
Сибирский дух вам крылья не гнетёт.
И ясность цели ведая заране,
Пусть дольше продолжается полёт
В высоком, вечном небе над Рязанью.
***
А ключ от счастья оказался разводной,
И личное клеймо имеешь ты.
Железный ключ, холодный, неживой –
Как торжество конструкторской мечты.
Петрович, слесарь, жилистой рукой,
Рукой трудяги ключ любил железный;
Он твердо верил: он один такой
Закрутит всё намертво, безболезно.
Он ключ в спецовке завсегда носил,
А случай скажется – он тут как тут с подмогой –
Механика превыше прочих сил
Справляется с житейскою тревогой.
И работяги, мучаясь порой
С жестокого и тошного помелья,
Испрашивали ключик золотой,
Чтобы быстрей приблизить миг решенья.
Петрович хмыкал, скулы напрягал,
Кривил в усмешке тонкие губешки,
Ладонь ладонью тыльно ударял,
Щадя свои рабочие ладошки.
«Крути, чем Бог послал, а ключик не замай!
Он служит мне, а лодырям не нужен.
Нажрался вечером, башка болит, нахал.
Я ключик свой люблю, он мне ещё послужит».
И ссадины не замечая днесь
Крутили гайки жалкие созданья,
Спеша исправить что случилось здесь,
Соединяя нервы мирозданья.
Не понимая их, Петрович доставал
Свой ключ удачливый, разводный и железный.
А работяги шли в пустой подвал,
Чтоб спеть любимые и радостные песни.
***
Служенье Дьяволу не терпит суеты.
В служенье Богу – столь неторопливы.
Не от того ль так суетны и мы,
Что до сих пор сомнением томимы?
И замышляя дерзостный побег,
Дистанции не рассчитав заране,
Черту на финише преступит человек,
Себя в смертельном поединке раня.
11. 06. 01.
***
Валерию Борисову
Зачем человеку два глаза,
Пытливо упершихся в лоб?
К чему два бесценных алмаза?
С одним жил не бедно Циклоп.
Согласно библейскому акту,
Задумано все неспроста.
Пойди, разгляди в жизни Правду
И значит – положено два.
Зачем день за днем, век от веку
Испытывать боль, маяту?
Зачем две ноги человеку,
Чтоб выбрать дорогу одну?
Зачем две руки, десять пальцев?
В них дрожи порой не унять,
Садясь за художества пяльцы,
Чтоб женщин прекрасных ласкать.
Зачем?! Почему?! Прекращаю
Бухгалтерский строгий учет.
Надеюсь и верю, и знаю,
Что есть и другой, высший счет.
В графе «Честь, Достоинство, Совесть»
Нельзя приписать «восемь», «два».
И я потому беспокоюсь,
Что жизнь нам дается одна.
***
На выпадшем и тающем снегу
Алеет яркий, броский цвет рябины.
Умом всё понимаю и смогу
Быть снова юным, юным и любимым.
Рябины гроздь прекрасно хороша,
Предательски горит на сером фоне.
И мечется, и плачется душа,
А я былым преданьем успокоен.
Рука потянется и ягоду сорвёт,
Пусть красотою каждый насладится.
Но, вкус почувствовав, невольно грубый рот
Гримасой горечи нечаянной скривится.
***
Свисток к губам подносит судия.
Трибуны замерли. Поклонницы – рыдайте!
На поле мяч. Точнее: мяч и я,
Готовый бить решающий пенальти.
Я – голеадор, а в голу – судьба.
Кто победит? Кто рёв трибун услышит?
Фортуна чья права иль не права?
Чья почва под ногами глубже дышит?
Компьютер не способен просчитать
Как бить мне надо: прямо, сильно, влево?
Но надо мне судьбу переиграть.
Я «пыром» бью. Размашисто, умело.
Мяч просвистит, и сетка зазвенит,
И дрожь в коленках запоёт победно.
Я снова молод, горд и знаменит,
Богат, влюблён (мечтать, отнюдь, не вредно).
А диктор-информатор сообщит,
Что юбилейный гол забит в ворота.
Гол юбилейный! Тем он знаменит,
Что он пятидесятый лишь по счёту.
И после матча я друзьям скажу,
Про все мои просчёты, недостатки…
Я снова молод, радостью дышу
Играя за команду «Две девятки».
***
Тебя я вижу наяву,
Хоть часто, но так мало вижу.
Ещё твой дивный голос слышу
И ожиданием живу.
А я мечтаю в тишине,
Что бы совсем моею стала,
Что б ты и в снах являлась мне
Из подсознанья покрывала.
05.06.09
***
Уж видно так устроен человек,
Что любит он подарки и обновы.
Приходит год, мгновение и век,
А мы назвать готовы это новым.
Уж видно так устроен человек:
Стремясь к большому – обходиться малым.
Проходят год, мгновения и век,
И мы готовы окрестить их старым.
Мы видим жизни неустанный ход:
Он в сходстве будущего с прошлым,
Но если с лёгкостью забудем старый год,
То новым обмануться просто можно.
Желания и вера в нас живут.
Пусть Новый год придаст им оптимизма.
Хоть силы тёмные порою нас гнетут –
Не верим в торжество капитализма.
Здоровья всем! – Ведь дел – невпроворот!
Любви и счастья пожелаем людям.
Добром вспомянем этот старый год,
Пусть Новый русский радостнее будет!
***
Сумасшедшая Весна!
Всё бунтует. Вся природа.
А на сердце у меня –
Непогода, непогода.
Метеоролог был не прав,
Предсказав прогноз отличный:
Душу я свою раздав,
Стал к страданьям безразличный.
Только лишь любовь одна
Душу греет и лелеет.
Вот поэтому Весна
Открывает в доме двери.
13. 05. 06.
***
Ивану Богданову
Ноябрь почти в правах истаял.
В грязь превратился первый снег.
Но голубей озябших стая
Не забывает летний смех.
Но в умиранье – суть рожденья.
И ровно двадцать лет назад
Явилось светлое мгновенье:
Ребёнок, мальчик, крик и – взгляд.
Высокой шеей лебединой
Ему дано взирать на мир,
В котором радость, грусть – едины.
Где Гамлет прав, но прав и Лир.
Но юность верит в мудрость счастья,
Которая всегда права.
И лоб украсив, рассекают
Два локона, как два крыла.
***
Годы, словно Ока, быстро мчатся…
Их стремительный бег не унять.
И приходится всё же считаться,
Что не сорок – уже сорок пять.
В суетной круговерти вселенской
Нелегко нам – удел уж таков.
Правота поговорочки женской
Не подходит для нас, мужиков.
Ах, как часто жестокостью раня,
Были биты мы неспроста.
И порой мы искали в бурьяне
Наши ягодные места.
Но когда не бывало всё гладко,
К подлецам мы не шли на поклон.
Не забыть им голы, что «в десятку»,
И уверенный баритон.
Просто время нас так воспитало:
Стиснуть зубы, терпеть – и молчок.
Ведь и счастье и нам выпадало,
Улыбалось не раз, старичок.
Говорить ещё долго б я мог,
Но хочу попросить у природы:
Если есть на земле Господь Бог –
Пусть пошлёт тебе долгие годы.
7. 04. 04.
***
Годы мчались, тянулись недели
И струились позёмкою дней.
На окошко твоё прилетели
Пятьдесят снегирей – февралей.
Замечательно птицы красивы,
Как закат, оперенье горит.
О себе не шумят. Не крикливы.
Но горды, величавы на вид.
Удивительно нужное свойство
В птахах климат российский развил –
Не забудут свершивших геройство,
Вспомнят тех, кто себя посрамил.
Беспокойное сердце наполнят
Снежной грустью заокских полей.
И напомнят, конечно, напомнят
Тесный кубрик, широты морей…
И, смотря на полёт, отзовутся
Доброты родники в человеке.
Ну, а птицы к окошку вернутся.
И не раз. Уже в следующем веке.
***
Милый друг! Я скоро умру.
Что я сделал на этом свете?
Не посажена вишня в саду;
Не оставлены миру дети.
Не написаны книги мои –
Лишь скупые блокнотные строчки…
Лишь слова… И над тысячью «И»
Ни одной не поставлено точки.
Может быть только память её
Не сотрёт моё имя простое…
Ветер вьюгой песню споёт,
Клён резной отшумит листвою.
Но в волшебном земном раю
Обо мне всё ж останется веха
Распустившейся вишней в саду,
Многоточием детского смеха.
***
В наш быстрый век автомобильный,
Устав от бешеной езды,
Порою хочется покоя
И столь желанной тишины.
И вспоминается карета
Как архаизм минувших дней,
Лакеи в праздничных ливреях,
Неторопливый бег коней…
Карета прошлого, качаясь,
Со скрипом двигаясь вперёд,
Навеет грусть и опечалит,
Но далеко не увезёт.
Так не садись на ту карету.
Давно пора её сломать:
Стремясь за малым, безнадёжно
Большое можешь потерять.
Так жалостно скрипят колёса,
Они не смазаны давно.
Но след пусть только оставляют
Не в наших душах, а в кино.
АНТОНИМЫ
1
Прозрачный лёд водою стал,
Когда его коснулось пламя.
Он не терпел, он умирал
И плакал светлыми слезами.
2
Добро и Зло не ужились,
И человечество узнало
Освенцима тяжёлый смрад
И вой летящего металла.
3
У жизни много «против», «за»:
Ведь в жизни вечное движенье.
Но если слово есть «Победа» –
Мы отрицаем «пораженье».
***
Знать судьба. Здесь я, тут,
Позади институт.
Знать судьба. Я не я,
Началась секция.
Знать судьба. В летний день
Слушаю дребедень.
Знать судьба. Чёрт возьми!
Не зевай и не спи.
Знать судьба. Выжить бы…
Не уйдёшь от судьбы.
Знать судьба. Ох, сложна
Вся методика.
Знать судьба. Ведь тайком
Быть мечтал
дворником.
***
Не оскудеет русская земля
На воинов, бойцов – богатырей!
Звучат фанфары, здравицы звучат
Для тех, кто верен Родине своей!
В нас русский дух ещё не оскудел,
Не уронили мы грядущих славных.
Готовы совершить не мало дел,
В делах сердечных и делах державных.
С надеждою глядим в родные лица
И доверяем истине простой:
В России посчастливилось родиться,
Где в каждом доме подрастёт герой.
22. 02. 06.
***
Бывают в жизни горечь и успех,
Когда ведёшь себя и думаешь по-птичьи:
Перелетаешь из тоски в величье
И с высоты оглядываешь всех.
То по-орлиному паришь, то воробьём
Засуетишься серенько, но лихо.
Чирикает жена как воробьиха…
А то порой завертишься, как стриж.
То мысль свою зароешь в сыпь песка,
По-страусиному избавясь от дилеммы;
Сухой песок – решение проблемы!
То жаворонком взмоешь в облака.
То мысли глупые распустишь, как павлин
Свой дивный хвост без нужды распускает.
Прекрасен хвост, павлин об этом знает
И в знании своём он горд один.
Но совесть-мысль вдруг дятлом застучит
И хочет стыд скорей законопатить.
От этих мыслей можно просто спятить.
И выпь тревожно, муторно кричит.
24. 06. 09.
***
Приходит май, на праздники богатый,
Как символ славы ратной, трудовой.
Он залпами отмечен в сорок пятом,
Что вспыхнули победно над страной.
К вам – ветеранам битвы мировой –
За наше счастье на земле суровой
Свой голос поколения живой
Мы обращаем в этот день особый.
Мы поздравляем с Днём Победы вас,
Желаем долгой жизни и здоровья
Вам, обагрившим нашу землю кровью
И сохранившим Родину для нас.
***
Привет, мамаши и папаши,
С горрощинским сентябрьским днём!
Не знаю точно: «наши», «ваши»,
Но точно вижу, что живём.
Двухлетний след былой разлуки
Не смог союз наш растоптать,
И рад я протянуть всем руки,
Чтобы в объятья вас принять.
Не изменились ни на сколько,
В глазах всё тот же школьный свет!
Мы снова стали Таньки, Кольки –
Зазорного в том вовсе нет.
И пусть случайная обитель
Нас собрала под общий кров –
Едины мы, и Бог-Хранитель
Благословить нас всех готов.
***
Впервые встретил Новый Год один.
Торжественно, тоскливо и несносно.
Год Новый всё ж пришёл необратим,
К тому же оказался високосным.
…
***
Д.А. Силкину
А Пушкин наблюдал с высот за нами…
За ним следил лишь старый добрый Бог:
«Не повезло Сергеичу с друзьями.
Здесь черт вмешался. Вот вам и итог.
И я-то просмотрел.
Не упредил Поэта.
Меня-то кто осудит? Кто простит?
Кто дуло у Дантеса пистолета
В другую сторону внезапно своротит?
Кто слезы осушит страдалицы Натальи?
Кто в люди выведет сироток четырех?
Неужто создал я талант как наказанье?!
И кто я после этого?
Я – Бог!
15.07.09
Categories: Друзья
А.Е. Осипов, продолжение
Показалось, что ему скучно среди нас. Первокурсники всегда невольно оценивают отношение преподавателя к ним. А преподаватель вольно-невольно старается произвести впечатление. Но первую лекцию он начал вяло, печально глядя на пёстрое сборище вчерашних школьников. Это был какой-то обзорный курс русской прозы последних десятилетий. Не помню, сколько времени я мирно конспектировала услышанное, пока вдруг не поняла, что нечто изменилось. Включился свет – у Александра Евгеньевича закончились обязательные слова, и пошла великолепная отсебятина.
То, как он умел рассказывать о писателях, как декламировал стихи и как много знал всего обо всём – стало легендой, притчей во языцех. А меня больше всего удивляло в нашем учителе умение мгновенно переключаться с тихой грусти на вдохновение – игривое или восторженное – а потом так же резко – обратно. В тот, первый раз (кажется, речь шла о Довлатове) Осипов заставил аудиторию хохотать, а потом вдруг опять сник, погасил взгляд и подвёл итог коротко и печально: «Почитайте, почитайте». Он всегда печалился оттого, что по-настоящему читающих студентов на литфаке – маловато…
После занятий Александр Евгеньевич частенько уходил вместе с Ромашем. То в одну сторону вдоль по улице Ленина, то бишь, Астраханской, то бишь, снова Ленина, то – в другую. Думаю, они по очереди провожали друг друга до остановки. А однажды я видела, как они стояли вдвоём на перекрёстке Ленина-Свободы, что-то пламенно обсуждая и размахивая руками, как маленькие дети. Давно уже загорелся зелёный для перехода, но они не обращали на это внимания, что-то доказывая, выкрикивая и перебивая друг друга. Так смачно – мне даже завидно стало.
Мы Виталия Лукича сначала не очень жаловали. Больно экстравагантен он был со своим наивным космополитизмом и скептическим отношением к женской аудитории. Но после той встречи я Осипову поверила и на Ромаша стала смотреть чуть иначе, с интересом что ли.
Спустя пять лет – на прощании с бедным Виталием Лукичом – Осипов – где-то в стороне от толпы – опять же как-то по-детски, в ладони, навзрыд плакал. Ничего больше не помню из этого дня, только эта сцена врезалась в память…
А на пятом курсе я, изменив другому кумиру, Попову, у которого писала диплом, пошла к Осипову на спецкурс. Владимир Алексеевич даже выразил своё недовольство, пригрозив покарать меня как-нибудь страшно за это бегство. Спецкурс Осипова назывался «Культура русского зарубежья». Семинар в расписании значился в субботу первой парой. Очень смешно – это на пятом-то курсе. Сначала ходили, честно, потом реже, реже. Я ходила. И вот однажды (или даже дважды) мы с Александром Евгеньевичем оказались вдвоём в аудитории на целых полтора часа. По теме, не по теме, о литературе и о жизни – сколько мы всего переговорили! Сейчас уже не помню, о чём именно – тогда, но с тех пор (спасибо моим спавшим согруппникам) я стала видеть в Осипове не только учителя, но и друга.
А потом была вот ещё какая история. На кафедре литературы, из письменного стола Попова пропал мой черновик дипломной работы (единственный экземпляр, написанный от руки, плод трёхмесячного труда). Я сначала не испугалась даже, подумала – чья-то шутка. А тут Сафронов панику поднял – мол, кража, пропажа, средь бела дня и всё такое. Я поплакала-поплакала, подождала недельку-другую и стала прикидывать, как по обрывкам, планам и черновикам всё это дело восстанавливать.
А тут экзамен по истории русской критики. У Осипова. Прихожу я уже ближе к концу приёма, стою с учебничком напротив кафедры, жду своей очереди. Наши отстрелявшиеся выходят из аудитории – довольные и не очень – и рассказывают, что каждому Александр Евгеньевич задаёт по дополнительному вопросу. Вроде как не по теме. Например, кому посвящён «Евгений Онегин» или «Маленький принц», где похоронен Пушкин или Лермонтов, как настоящая фамилия Марка Твена или Демьяна Бедного. Остальные, ещё не зашедшие на экзамен, судорожно перебирают всё, что есть в голове, касающееся псевдонимов и посвящений. Вдруг распахивается дверь кафедры, на пороге Сафронов: «Воронцова!»
Я: «Я».
Он: «Ваше? Получите», - и протягивает мне мою тетрадочку желанную, утерянную, многострадальную.
Я открываю рот от изумления и счастья, и тут меня зовут мои согруппники, мол, пожалуйте в кабинет. Я, как была с открытым ртом, так и захожу, беру билет, сажусь готовиться. Как сейчас помню: первым вопросом был – один из множества – о Белинском, вторым – что-то о Владимире Соловьёве. Сажусь отвечать. Осипов только глянул в билет, так сморщился кисленько, мол, опять Белинский. Хотел сразу к Соловьёву приступить, а потом вдруг говорит:
«А, хотя, нет. Попробуйте мне рассказать о Белинском то, чего я сегодня ещё не слышал».
А до меня человек пять уже на все лады про Виссариона Григорьевича отстукали. Но тут у меня вдохновение приключилось, я поняла, что всё можно. И покатилась с горки о том, что Белинский – это тип лесковского праведника, человек, на котором город держится, которому всегда до всего есть дело – в хорошем смысле, конечно. Александр Евгеньевич серьёзный, кивает, начинает что-то от себя в том же духе добавлять. Потом вспоминает, что экзамен, берёт мою зачётку и вдруг говорит:
«Представляете, Олеся, какое странное дело. Прихожу я сегодня утром в институт, захожу на кафедру, а у меня на столе ваша дипломная работа лежит. Кто-то, видно, почитать взял, а потом – подкинул».
Пятёрку мне ставит, а сам, как будто извиняясь, добавляет:
«Надеюсь, вы не подумаете, что это я взял».
А я зачётку беру и отвечаю:
«Александр Евгеньевич, я никогда ничего плохого о Вас не подумаю. Но мне было бы очень приятно и лестно, если бы Вы, именно Вы прочитали мою работу и что-нибудь о ней сказали».
Он кивнул, и после этого – на протяжении лет эдак восьми – я тащила или посылала ему на прочтение чуть ли не каждое своё стихотворное и прозаическое слово. И он всё безропотно прочитывал.
В некоторых из нас Александр Евгеньевич верил.
И ещё одна вспышка памяти. Выпускной. Уже к концу подходящий банкет, преподы начинают потихоньку разбредаться, выпускники ещё пьянствуют кто во что горазд. А я сижу на какой-то трубе за столовой, одна, почти ничего не соображая. У меня тогда большое горе было. И вдруг откуда ни возьмись – подходит ко мне Осипов. Может, он меня в окно увидел, может, случайно заметил, когда домой направлялся. Подходит и говорит мне, говорит что-то, очень тепло и спокойно, просто: «Не надо искать смысла, смысл в том, чтобы жить. Пойми это, и постепенно станет легче».
Через несколько лет я ему за эти слова спасибо сказала. И заодно вернула их, когда ему самому тяжело было.
А потом мы стали общаться несколько странным образом. Мы не встречались, не переписывались, не созванивались, а разговаривали через нашего общего знакомого, некоего С. Переехав в Петербург, я регулярно передавала приветы моему любимому учителю, столь же регулярно получая ответы. Я просила дать ему прочитать мою писанину, и С. довольно подробно пересказывал отзывы Александра Евгеньевича. Порой Осипов был беспощаден: он критиковал, редактировал, иное просто вырезал под корень. Мы не переписывались, но перемысливались и вместе работали – на большом расстоянии друг от друга. За это ему моё огромное спасибо.
А новости о личной жизни Александра Евгеньевича, попадавшие ко мне через С., не радовали. Проблемы в семье, на работе, болезненный переезд из дома в новую квартиру – чем я могла помочь? Ничем, только тёплыми словами поддержки, посылаемыми издалека.
И всё-таки ещё один раз мы встретились. Оба немножко смущались, но тем для разговора было не занимать. Осипов, как всегда, что-то интересно рассказывал, но я заметила, как сильно он поседел и больше прежнего – погрустнел. Спрашивал, как выглядит небо над Петербургом, жаловался, что студент пошёл нынче не тот, ленивый и нелюбопытный, кажется, читал стихи своего папы (свои – не читал).
Потом мы пошли провожать меня до какой-то там остановки, шли дворами, и я, очарованная встречей и его рассказами, сама не поняла, как вынырнули из дворов на площадь Ленина. «Он волшебник, - подумалось мне, - но очень усталый волшебник».
Написанную после этой встречи повесть я Александру Евгеньевичу посылать не стала: слишком много было от него самого в образе моего героя. Вряд ли бы это его порадовало, вряд ли бы это ему помогло.
Может, это правильно, что я не попала на похороны. Так он для меня живее, буду перемысливаться с ним и дальше.
О. Воронцова
____________________________
Вспоминая Сашу Осипова
Откликаясь на просьбу Оли Чикиной - моё воспоминание о Саше Осипове:
Начало 1980-х, рязанский пединститут. Готовим конкурсный творческий вечер к летию чего-то. Саша Осипов - и в этот раз ведущий обще-институтского вечера.
На сцене Осипов уже, можно сказать, давным-давно прижился. У него звучный красивый голос, рост, мужская стать. Опять же писал он тогда стихи "под Маяковского" и очень любил их зычно "вколачивать" со сцены. В связи с чем не вылазил из различных городских-областных-республиканских конкурсов.
А тут вдруг - страшно "кексует" на сцену выходить, номера объявлять. Мандрагора на него какая-то напала - и баста.
Уговариваем-утешаем его за кулисами (два здоровенных деревянных забора по бокам сцены, изображающие ниспадающие занавесы, заменяли тогда в пединституте кулисы). А у Саши зубы стучат - буквально.
- Ну вот прими стаканчик "Рислинга", успокойся - говорим мы распадающемуся нашему ведущему. "Рислинг" - это такое недорогое столовое сухое вино было. Довольно кислое, на мой вкус. Но студиозусы очень любили, особенно на литфаке, потому как сухое потягивать, когда кругом водку хлещут, - это как бы интеллигентно и артистично.
Саша зубами стучит, но стаканчик-другой-третий принимает с благодарностью.
- Рислинг, Саша — первое дело при мандраже — говорим. Ты Рислинга еще глотни!
А Осипов всё глазом в план концерта - зубрит имена выступающих. И вроде бы как успокаивается постепенно.
Тут мимо нас - уже пробирается на сцену целая толпа девушек в длинных юбках. Это значит - пединститутская концертная "коронка" тех лет к выступлению готовится - знаменитый студенческий хор под управлением Геннадия Борисовича Гинзбурга.
Так Саша Осипов и должен был объявить. Зал уже и ладоши приготовил для приветственных аплодисментов.
И в торжественной тишине богатый осиповский голос с пафосом изрек:
- ...под управлением Геннадия Борисовича (и - со значительной паузой) РИСЛИНГА!!!
Зал на долю секунды онемел, дрогнул и - забился в хохоте, повизгивании, ржании.
Бесконечных пять минут, пять замечательных и страшных минут, мечущиеся по залу замы деканов, кураторы студенческих групп, комсорги и прочие представители власти не могли совладать с бурной стихией веселья.
Мы за кулисами-заборами так просто по полу катались.
Тут багровый, как чищенная свекла, маэстро Геннадий Борисович строго застучал дирижерской палочкой о микрофонную стойку. И стихло постепенно в зале. Только прыгали бесенята в глазах у самых беспутных студентов...
...И ведь сколько потом времени прошло, а идет по институтскому коридору маэстро, или Осипов Саша из курилки у актового зала появится - тут же раздастся чей-то мечтательный возглас: - Эх, братцы, сейчас бы Рислинга холодненького стаканчик!
Андрей Блинушов,
январь 2012
________________________________
Разбито зеркало. Дыра. В стене. В уме.И режут рукиОсколки.Заметая муки,Сжимаем раму в тишине...Но свет! Что в зеркале пылал!В сердцах и душах отраженный,Он не угас!Пусть преломленныйОн радугой преображенныйКак хор свечей во тьме бездоннойВновь среди нас!..
Леша Воронин
_________________________________
Года полтора-два назад (по ощущениям) Ольга Максимова предложила нам с друзьями посетить очередное заседание клуба "Гонобобель", что имеет прописку в Свободном лицее. Тогда мы помышляли об открытии "СоЧи" в галерее-клубе 42, потому интерес к «литературным салонам» города был весьма велик, да и подогревался тем фактом, что данный конкретный вечер посвящался воспоминаниям Александра Евгеньевича о друге его семьи Константине Георгиевиче Паустовском. Да, Ольга не просто пригласила, она попросила прийти и поддержать человека редких душевных качеств, истинного интеллигента, потрясающего рассказчика и чтеца, настоящего учителя литературы… Поддержать в сложнейших жизненных обстоятельствах, подробности которых меня повергли в длительный ступор…Да, конечно, придём, а как иначе…Мне повезло познакомиться с Александром Евгеньевичем году в 94-ом, он вёл у нас русскую литературу. К тому моменту обучение на литфаке для меня было чем-то третьестепенным, дополнением к другим более захватывающим занятиям. Мои амбиции начинающего актёра перекрывали тягу к знаниям, она фактически отсутствовала, и винил тогда я никак не себя, а скорее преподавательский состав: а кто как не они должны вызывать и поддерживать интерес к своему предмету, почему нельзя подавать материал не так сухо и монотонно, зачем читать лекции так быстро, что не успеваешь записывать? Иначе говоря, некорректная профориентация, завышенные самооценка и требования к другим вызывали во мне только раздражение… Но и здесь были исключения: Александр Евгеньевич Осипов – самое яркое. С первой же лекции стало понятно, что литфак в моей жизни – не спроста, тут есть, у кого и чему поучиться. Деликатная экспрессия, с которой этот Человек делился с аудиторией своими знаниями, не могла оставить равнодушным никого. Да, в какой-то степени эта самозабвенность обескураживала, но его артистизм завораживал и увлекал, умение удерживать внимание и яркий дар рассказчика очень выгодно отличал Сан’евгенича от большинства преподавателей… И вот – спустя 15 лет – мы – в Свободном лицее, заседание «Гонобобеля» немного задерживается: на всех не хватает стульев, «докладчик» отдаёт свой («Чай, не рассиживаться пришёл»), заодно дожидаемся припозднившихся. Пересекаемся взглядами, здороваемся, подмечаю лёгкое волнение, но всё-таки я удивлён: внешне Александр Евгеньевич держится бодрячком, ничто не выдаёт в нём надломленного и разуверившегося человека. Теперь я понимаю, что в какой-то степени эти силы ему придали люди, пришедшие послушать Осипова, поддержать его. Не мог он себе позволить предаться унынию и проявить слабость перед теми, кто внемлет ему. Вечер выдался на редкость лиричным: Александр Евгеньевич с большой любовью говорил о Константине Георгиевиче, о Мещере, об утраченном духе старой Солотчи, поведал пронзительную историю о встрече Паустовского с Марлен Дитрих.. Всё это было настолько осязаемо и трогательно, что на глаза слёзы наворачивались, а под занавес Александр Евгеньевич прочитал рассказ «Последний чёрт», и вот тут уж все разулыбались… Он очень стеснялся аплодисментов, махал руками, видно, что ему было приятно, но очень уж неудобно. Великодушие и скромность. Мы подошли поблагодарить, обменялись с ним рукопожатиями:
- Спасибо, Паша, надеюсь, ещё свидимся…- с доброй улыбкой ответил мой учитель.
- Да уж наверняка, - стараясь справиться с нахлынувшими чувствами, ответил я…
Главное, что заставляет жить в ситуации, когда тебя предают близкие люди – чувство собственного достоинства. Важно чувствовать себя нужным, необходимым, но главное – быть таковым. Вы такой, Александр Евгеньевич, и Вы продолжаете жить. Глядя на Вас, я не раз ловил себя на мысли: передо мной – живой классик (извините за плеоназм). Спасибо Вам за уроки жизни. Надеюсь, свидимся.
Павел Ёжиков
То, как он умел рассказывать о писателях, как декламировал стихи и как много знал всего обо всём – стало легендой, притчей во языцех. А меня больше всего удивляло в нашем учителе умение мгновенно переключаться с тихой грусти на вдохновение – игривое или восторженное – а потом так же резко – обратно. В тот, первый раз (кажется, речь шла о Довлатове) Осипов заставил аудиторию хохотать, а потом вдруг опять сник, погасил взгляд и подвёл итог коротко и печально: «Почитайте, почитайте». Он всегда печалился оттого, что по-настоящему читающих студентов на литфаке – маловато…
После занятий Александр Евгеньевич частенько уходил вместе с Ромашем. То в одну сторону вдоль по улице Ленина, то бишь, Астраханской, то бишь, снова Ленина, то – в другую. Думаю, они по очереди провожали друг друга до остановки. А однажды я видела, как они стояли вдвоём на перекрёстке Ленина-Свободы, что-то пламенно обсуждая и размахивая руками, как маленькие дети. Давно уже загорелся зелёный для перехода, но они не обращали на это внимания, что-то доказывая, выкрикивая и перебивая друг друга. Так смачно – мне даже завидно стало.
Мы Виталия Лукича сначала не очень жаловали. Больно экстравагантен он был со своим наивным космополитизмом и скептическим отношением к женской аудитории. Но после той встречи я Осипову поверила и на Ромаша стала смотреть чуть иначе, с интересом что ли.
Спустя пять лет – на прощании с бедным Виталием Лукичом – Осипов – где-то в стороне от толпы – опять же как-то по-детски, в ладони, навзрыд плакал. Ничего больше не помню из этого дня, только эта сцена врезалась в память…
А на пятом курсе я, изменив другому кумиру, Попову, у которого писала диплом, пошла к Осипову на спецкурс. Владимир Алексеевич даже выразил своё недовольство, пригрозив покарать меня как-нибудь страшно за это бегство. Спецкурс Осипова назывался «Культура русского зарубежья». Семинар в расписании значился в субботу первой парой. Очень смешно – это на пятом-то курсе. Сначала ходили, честно, потом реже, реже. Я ходила. И вот однажды (или даже дважды) мы с Александром Евгеньевичем оказались вдвоём в аудитории на целых полтора часа. По теме, не по теме, о литературе и о жизни – сколько мы всего переговорили! Сейчас уже не помню, о чём именно – тогда, но с тех пор (спасибо моим спавшим согруппникам) я стала видеть в Осипове не только учителя, но и друга.
А потом была вот ещё какая история. На кафедре литературы, из письменного стола Попова пропал мой черновик дипломной работы (единственный экземпляр, написанный от руки, плод трёхмесячного труда). Я сначала не испугалась даже, подумала – чья-то шутка. А тут Сафронов панику поднял – мол, кража, пропажа, средь бела дня и всё такое. Я поплакала-поплакала, подождала недельку-другую и стала прикидывать, как по обрывкам, планам и черновикам всё это дело восстанавливать.
А тут экзамен по истории русской критики. У Осипова. Прихожу я уже ближе к концу приёма, стою с учебничком напротив кафедры, жду своей очереди. Наши отстрелявшиеся выходят из аудитории – довольные и не очень – и рассказывают, что каждому Александр Евгеньевич задаёт по дополнительному вопросу. Вроде как не по теме. Например, кому посвящён «Евгений Онегин» или «Маленький принц», где похоронен Пушкин или Лермонтов, как настоящая фамилия Марка Твена или Демьяна Бедного. Остальные, ещё не зашедшие на экзамен, судорожно перебирают всё, что есть в голове, касающееся псевдонимов и посвящений. Вдруг распахивается дверь кафедры, на пороге Сафронов: «Воронцова!»
Я: «Я».
Он: «Ваше? Получите», - и протягивает мне мою тетрадочку желанную, утерянную, многострадальную.
Я открываю рот от изумления и счастья, и тут меня зовут мои согруппники, мол, пожалуйте в кабинет. Я, как была с открытым ртом, так и захожу, беру билет, сажусь готовиться. Как сейчас помню: первым вопросом был – один из множества – о Белинском, вторым – что-то о Владимире Соловьёве. Сажусь отвечать. Осипов только глянул в билет, так сморщился кисленько, мол, опять Белинский. Хотел сразу к Соловьёву приступить, а потом вдруг говорит:
«А, хотя, нет. Попробуйте мне рассказать о Белинском то, чего я сегодня ещё не слышал».
А до меня человек пять уже на все лады про Виссариона Григорьевича отстукали. Но тут у меня вдохновение приключилось, я поняла, что всё можно. И покатилась с горки о том, что Белинский – это тип лесковского праведника, человек, на котором город держится, которому всегда до всего есть дело – в хорошем смысле, конечно. Александр Евгеньевич серьёзный, кивает, начинает что-то от себя в том же духе добавлять. Потом вспоминает, что экзамен, берёт мою зачётку и вдруг говорит:
«Представляете, Олеся, какое странное дело. Прихожу я сегодня утром в институт, захожу на кафедру, а у меня на столе ваша дипломная работа лежит. Кто-то, видно, почитать взял, а потом – подкинул».
Пятёрку мне ставит, а сам, как будто извиняясь, добавляет:
«Надеюсь, вы не подумаете, что это я взял».
А я зачётку беру и отвечаю:
«Александр Евгеньевич, я никогда ничего плохого о Вас не подумаю. Но мне было бы очень приятно и лестно, если бы Вы, именно Вы прочитали мою работу и что-нибудь о ней сказали».
Он кивнул, и после этого – на протяжении лет эдак восьми – я тащила или посылала ему на прочтение чуть ли не каждое своё стихотворное и прозаическое слово. И он всё безропотно прочитывал.
В некоторых из нас Александр Евгеньевич верил.
И ещё одна вспышка памяти. Выпускной. Уже к концу подходящий банкет, преподы начинают потихоньку разбредаться, выпускники ещё пьянствуют кто во что горазд. А я сижу на какой-то трубе за столовой, одна, почти ничего не соображая. У меня тогда большое горе было. И вдруг откуда ни возьмись – подходит ко мне Осипов. Может, он меня в окно увидел, может, случайно заметил, когда домой направлялся. Подходит и говорит мне, говорит что-то, очень тепло и спокойно, просто: «Не надо искать смысла, смысл в том, чтобы жить. Пойми это, и постепенно станет легче».
Через несколько лет я ему за эти слова спасибо сказала. И заодно вернула их, когда ему самому тяжело было.
А потом мы стали общаться несколько странным образом. Мы не встречались, не переписывались, не созванивались, а разговаривали через нашего общего знакомого, некоего С. Переехав в Петербург, я регулярно передавала приветы моему любимому учителю, столь же регулярно получая ответы. Я просила дать ему прочитать мою писанину, и С. довольно подробно пересказывал отзывы Александра Евгеньевича. Порой Осипов был беспощаден: он критиковал, редактировал, иное просто вырезал под корень. Мы не переписывались, но перемысливались и вместе работали – на большом расстоянии друг от друга. За это ему моё огромное спасибо.
А новости о личной жизни Александра Евгеньевича, попадавшие ко мне через С., не радовали. Проблемы в семье, на работе, болезненный переезд из дома в новую квартиру – чем я могла помочь? Ничем, только тёплыми словами поддержки, посылаемыми издалека.
И всё-таки ещё один раз мы встретились. Оба немножко смущались, но тем для разговора было не занимать. Осипов, как всегда, что-то интересно рассказывал, но я заметила, как сильно он поседел и больше прежнего – погрустнел. Спрашивал, как выглядит небо над Петербургом, жаловался, что студент пошёл нынче не тот, ленивый и нелюбопытный, кажется, читал стихи своего папы (свои – не читал).
Потом мы пошли провожать меня до какой-то там остановки, шли дворами, и я, очарованная встречей и его рассказами, сама не поняла, как вынырнули из дворов на площадь Ленина. «Он волшебник, - подумалось мне, - но очень усталый волшебник».
Написанную после этой встречи повесть я Александру Евгеньевичу посылать не стала: слишком много было от него самого в образе моего героя. Вряд ли бы это его порадовало, вряд ли бы это ему помогло.
Может, это правильно, что я не попала на похороны. Так он для меня живее, буду перемысливаться с ним и дальше.
О. Воронцова
____________________________
Вспоминая Сашу Осипова
Откликаясь на просьбу Оли Чикиной - моё воспоминание о Саше Осипове:
Начало 1980-х, рязанский пединститут. Готовим конкурсный творческий вечер к летию чего-то. Саша Осипов - и в этот раз ведущий обще-институтского вечера.
На сцене Осипов уже, можно сказать, давным-давно прижился. У него звучный красивый голос, рост, мужская стать. Опять же писал он тогда стихи "под Маяковского" и очень любил их зычно "вколачивать" со сцены. В связи с чем не вылазил из различных городских-областных-республиканских конкурсов.
А тут вдруг - страшно "кексует" на сцену выходить, номера объявлять. Мандрагора на него какая-то напала - и баста.
Уговариваем-утешаем его за кулисами (два здоровенных деревянных забора по бокам сцены, изображающие ниспадающие занавесы, заменяли тогда в пединституте кулисы). А у Саши зубы стучат - буквально.
- Ну вот прими стаканчик "Рислинга", успокойся - говорим мы распадающемуся нашему ведущему. "Рислинг" - это такое недорогое столовое сухое вино было. Довольно кислое, на мой вкус. Но студиозусы очень любили, особенно на литфаке, потому как сухое потягивать, когда кругом водку хлещут, - это как бы интеллигентно и артистично.
Саша зубами стучит, но стаканчик-другой-третий принимает с благодарностью.
- Рислинг, Саша — первое дело при мандраже — говорим. Ты Рислинга еще глотни!
А Осипов всё глазом в план концерта - зубрит имена выступающих. И вроде бы как успокаивается постепенно.
Тут мимо нас - уже пробирается на сцену целая толпа девушек в длинных юбках. Это значит - пединститутская концертная "коронка" тех лет к выступлению готовится - знаменитый студенческий хор под управлением Геннадия Борисовича Гинзбурга.
Так Саша Осипов и должен был объявить. Зал уже и ладоши приготовил для приветственных аплодисментов.
И в торжественной тишине богатый осиповский голос с пафосом изрек:
- ...под управлением Геннадия Борисовича (и - со значительной паузой) РИСЛИНГА!!!
Зал на долю секунды онемел, дрогнул и - забился в хохоте, повизгивании, ржании.
Бесконечных пять минут, пять замечательных и страшных минут, мечущиеся по залу замы деканов, кураторы студенческих групп, комсорги и прочие представители власти не могли совладать с бурной стихией веселья.
Мы за кулисами-заборами так просто по полу катались.
Тут багровый, как чищенная свекла, маэстро Геннадий Борисович строго застучал дирижерской палочкой о микрофонную стойку. И стихло постепенно в зале. Только прыгали бесенята в глазах у самых беспутных студентов...
...И ведь сколько потом времени прошло, а идет по институтскому коридору маэстро, или Осипов Саша из курилки у актового зала появится - тут же раздастся чей-то мечтательный возглас: - Эх, братцы, сейчас бы Рислинга холодненького стаканчик!
Андрей Блинушов,
январь 2012
________________________________
Разбито зеркало. Дыра. В стене. В уме.И режут рукиОсколки.Заметая муки,Сжимаем раму в тишине...Но свет! Что в зеркале пылал!В сердцах и душах отраженный,Он не угас!Пусть преломленныйОн радугой преображенныйКак хор свечей во тьме бездоннойВновь среди нас!..
Леша Воронин
_________________________________
Года полтора-два назад (по ощущениям) Ольга Максимова предложила нам с друзьями посетить очередное заседание клуба "Гонобобель", что имеет прописку в Свободном лицее. Тогда мы помышляли об открытии "СоЧи" в галерее-клубе 42, потому интерес к «литературным салонам» города был весьма велик, да и подогревался тем фактом, что данный конкретный вечер посвящался воспоминаниям Александра Евгеньевича о друге его семьи Константине Георгиевиче Паустовском. Да, Ольга не просто пригласила, она попросила прийти и поддержать человека редких душевных качеств, истинного интеллигента, потрясающего рассказчика и чтеца, настоящего учителя литературы… Поддержать в сложнейших жизненных обстоятельствах, подробности которых меня повергли в длительный ступор…Да, конечно, придём, а как иначе…Мне повезло познакомиться с Александром Евгеньевичем году в 94-ом, он вёл у нас русскую литературу. К тому моменту обучение на литфаке для меня было чем-то третьестепенным, дополнением к другим более захватывающим занятиям. Мои амбиции начинающего актёра перекрывали тягу к знаниям, она фактически отсутствовала, и винил тогда я никак не себя, а скорее преподавательский состав: а кто как не они должны вызывать и поддерживать интерес к своему предмету, почему нельзя подавать материал не так сухо и монотонно, зачем читать лекции так быстро, что не успеваешь записывать? Иначе говоря, некорректная профориентация, завышенные самооценка и требования к другим вызывали во мне только раздражение… Но и здесь были исключения: Александр Евгеньевич Осипов – самое яркое. С первой же лекции стало понятно, что литфак в моей жизни – не спроста, тут есть, у кого и чему поучиться. Деликатная экспрессия, с которой этот Человек делился с аудиторией своими знаниями, не могла оставить равнодушным никого. Да, в какой-то степени эта самозабвенность обескураживала, но его артистизм завораживал и увлекал, умение удерживать внимание и яркий дар рассказчика очень выгодно отличал Сан’евгенича от большинства преподавателей… И вот – спустя 15 лет – мы – в Свободном лицее, заседание «Гонобобеля» немного задерживается: на всех не хватает стульев, «докладчик» отдаёт свой («Чай, не рассиживаться пришёл»), заодно дожидаемся припозднившихся. Пересекаемся взглядами, здороваемся, подмечаю лёгкое волнение, но всё-таки я удивлён: внешне Александр Евгеньевич держится бодрячком, ничто не выдаёт в нём надломленного и разуверившегося человека. Теперь я понимаю, что в какой-то степени эти силы ему придали люди, пришедшие послушать Осипова, поддержать его. Не мог он себе позволить предаться унынию и проявить слабость перед теми, кто внемлет ему. Вечер выдался на редкость лиричным: Александр Евгеньевич с большой любовью говорил о Константине Георгиевиче, о Мещере, об утраченном духе старой Солотчи, поведал пронзительную историю о встрече Паустовского с Марлен Дитрих.. Всё это было настолько осязаемо и трогательно, что на глаза слёзы наворачивались, а под занавес Александр Евгеньевич прочитал рассказ «Последний чёрт», и вот тут уж все разулыбались… Он очень стеснялся аплодисментов, махал руками, видно, что ему было приятно, но очень уж неудобно. Великодушие и скромность. Мы подошли поблагодарить, обменялись с ним рукопожатиями:
- Спасибо, Паша, надеюсь, ещё свидимся…- с доброй улыбкой ответил мой учитель.
- Да уж наверняка, - стараясь справиться с нахлынувшими чувствами, ответил я…
Главное, что заставляет жить в ситуации, когда тебя предают близкие люди – чувство собственного достоинства. Важно чувствовать себя нужным, необходимым, но главное – быть таковым. Вы такой, Александр Евгеньевич, и Вы продолжаете жить. Глядя на Вас, я не раз ловил себя на мысли: передо мной – живой классик (извините за плеоназм). Спасибо Вам за уроки жизни. Надеюсь, свидимся.
Павел Ёжиков
Categories: Друзья
Комментарии
12 weeks 12 hours ago
12 weeks 1 day ago
24 weeks 16 hours ago
24 weeks 2 days ago
27 weeks 1 day ago
27 weeks 1 day ago
27 weeks 1 day ago
27 weeks 1 day ago
27 weeks 1 day ago
27 weeks 2 days ago